Закончив, Всеволод Николаевич вызвал секретаря и распорядился отправить материалы Берии. Снова всесторонне обдумав ситуацию, народный комиссар решил, что его личная судьба в связи с этой пикантной историей не должна подвергнуться дополнительным испытаниям.
Но этим же делом в то же самое время продолжала заниматься и прокуратура. Важняк Шейнин честно отрабатывал хлеб — он долго беседовал с матерью Володи Шахурина и познакомил её с содержанием копий дневников и письменных документов тайной организации.
Софью Мироновну совершенно не устроила руководящая роль сына в классе. Не помогали переубедить и железные аргументы, написанные его рукой и подтверждавшие это. Ослепление матери можно понять — семье хватало кривотолков о роли Володи в гибели Нины Уманской. Подняв бучу, она уже не могла сделать сыну хуже, а вот попытаться перенести часть ответственности за недостойные игры с пятнадцатилетнего «рейхсфюрера» на его друзей ей казалось вполне по силам. Мать считала, что допросы остальных участников смогут выявить ключевую роль кого-нибудь из друзей Володи. Лев Шейнин не возражал против такой постановки вопроса.
В рамках расследования он вызвал к себе одного за другим всех мальчишек и даже кое-кого из одноклассников заговорщиков. Им разрешили приходить вместе с родителями. На протоколах, которые велись по ходу бесед, следователь зачеркивал типографскую надпись «Допрос» и от руки писал — «Опрос свидетеля». Отношение Льва Шейнина к ребятам складывалось лояльное. Кончилось тем, что он написал заключение, где охарактеризовал действия школьников «игрой» и высказал мнение, что уголовное дело против них заводить нецелесообразно. Узнав об этом, ребята заметно успокоились и начали потихоньку забывать волнения, охватившие их сразу же после трагедии.
Такое положение дел никак не устроило Софью Шахурину. Поняв, что от прокуратуры ей не добиться не только обелить сына, но даже констатации факта, что ответственность за происшедшее вместе с Володей делит кто-то третий, она написала заявление на Высочайшее имя с просьбой разобраться во всём более объективно и наказать виновных. Похоже, Шахурину не смутило ничего — ни авторство документов, ни «должность» сына в организации, ни его конкретные поступки. Получив письменный вопль Софьи Мироновны, Иосиф Виссарионович изучил его и положил на время в стол.
«Обвиняемые», как их уже априори именовал Влодзимирский, не подозревали, что оставались считанные дни или часы до момента, когда Сталин примет окончательное решение об их судьбе и судьбе их родителей. И тогда всех их или спихнут кованым чекистским сапогом в выгребную яму жестокого следствия, или пока помилуют, после чего в их биографиях происшедшие события останутся до поры до времени только бельмом в личных делах, строго напоминая и им, и надсматривающим, что всё-таки спотыка-а-ались они на пути строительства светлого будущего.
К моменту появления Лёни Реденса на свет его семья находилась на недосягаемой высоте даже для тысяч семей высшей советской знати — он родился родственником Сталина. Мама Лёни, Анна Сергеевна, старая большевичка и активистка, доводилась старшей сестрой Надежде Сергеевне Аллилуевой, второй и любимой жене боготворимого всеми Вождя. Лёнин отец, польский революционер Станислав Францевич Реденс, с первого дня советской власти стал видным чекистом, личным секретарем Феликса Дзержинского. Казалось, Реденсам-Аллилуевым предназначена благополучная и спокойная жизнь, но причудливая История имела на этот счёт собственное мнение, предопределившее другую судьбу их семьи. Оказавшись в 20-х годах среди высших исполнителей сталинской воли в органах, Станислав Реденс был приговорён, со временем, напороться на его «заточку». Этому способствовали и ускорили развязку ещё два обстоятельства.
