Гареев чаще обычного обращается к классикам, с которыми знаком понаслышке. Так, в его книге Гегель вопреки истине «пытался притормозить диалектику развития общества», а «Клаузевиц и Жомини» считали «уничтожение вооруженных сил противника конечной целью войны». Гареев по существу объявляет Жукова неким соавтором военных классиков, в частности, их идей: «основной закон» военного искусства («соответствие решений условиям обстановки»), сочетание обороны и наступления, в том числе преднамеренная оборона (Курская битва). Много лет нам говорят о «большом военнотеоретическом наследии выдающегося военного мыслителя и реформатора» Жукова. Когда же читатель увидит эти творения Жукова? Несостоятельны попытки автора ревизовать классиков. Он заявляет, например, что в наши дни будто бы «утратил значение» принцип сосредоточения сил и средств на решающем направлении. Автор нарушает многие элементарные правила историографии, которым следовали классики. Так, он судит о Жукове по тому, что тот рассказывает о себе. По Гарееву, маршал «предостерегал от чванливого отношения к военной науке зарубежных стран». Известно ли автору, что перу Жукова принадлежат оскорбительные отзывы о зарубежных военных историках и теоретиках? Воспринял у Жукова и «усовершенствовал» Гареев тезис о вине политиков, а не военных. Утверждая, что российские политики вот уже более 150 лет ставят армию в «немыслимо трудные условия», он попадает в смешное положение. Классики недвусмысленно показали, что за применение армии несут ответственность и политические, и военные вожди.
Мы не приемлем отождествление критики мифа с «нападками» на всех советских маршалов, армию, победу, родину и т. д. Гареев считает «ниспровергателей полководца» «людьми, чуждыми подлинным российским национальным интересам» (как при Сталине: инакомыслие — измена родине). Эпи, по Гарееву, «шарлатаны», «мародеры в области истории» вносят в литературу «черную ложь» и «абсурд». Пишущего генерала возмущает, что в «научную среду… проникает масса посредственностей», что филолог Б. Соколов пытается разобраться в значении Ельнинской операции и цене победы. Нас же возмущает совсем другое, почему неспециалисты без труда обнаруживают пороки и ошибки в наших незатейливых военных теориях и историографиях, а самым читаемым автором стал у нас Резун. Гареев опускается до выяснения, кем были его оппоненты во время войны — клубными работниками или почтальонами. Для науки, однако, важно, чтобы нынешние книги о войне отличались от выступления агитатора полка, чтобы их авторы не следовали слепо «приказам начальника», не подменяли аргументацию грубостью, изучали источник, а не подбирали «нужные примеры».
Гареев вольно обращается с трудами оппонентов. Из десятка наших книг и многих статей последних лет он не проанализировал ни одной. Он произвольно меняет названия работ, искажает смысл выхваченных им из контекста отдельных суждений. Якобы мы осуждаем «огульно то, что сделано»; утверждаем, что «все наши полководцы были бездарными», а («свои» — для нас) гитлеровские генералы «более образованны и талантливы». Автор отверг, но не разобрал по существу тезис о «выталкивании пришельца» из СССР в 1942–1945 гг., приписал принцип «с потерями не считаться» писателю. Впрочем, через две страницы сообщил, что «сталинская директива» гласила: «любой ценой, не считаясь ни с обстановкой, ни с потерями». Опираясь на документы, давно опубликованные в СССР Дашичевым, мы показали, что Гитлер
В глазах думающего читателя книга Гареева вопреки его замыслам служит разоблачению мифа о «первом маршале». Она показывает, что миф неизбежно влечет за собой новые фальсификации всей истории войны, например, искажение событий, участником которых был Жуков. Приходят на память и другие мысли. Как было хорошо, когда наши книги редактировали, и суждения автора одной и той же книги не исключали друг друга.
