Приказ гласил, что факты избиений, увечий, расстрелов заключенных на Колыме подтвердились, что заключенных заставляли работать при температуре пятьдесят градусов ниже нуля, в результате чего десятки тысяч людей лишились рук, ног, ушей и стали калеками. Комиссия установила, что были завезены тысячи бочек с кислой капустой и огурцами для заключенных, однако бочки были расхищены управленческими служащими. Благодаря отсутствию в питании этих овощей заключенные массами заболевали цингой — в больницах лежало около пяти тысяч цинготных больных. Далее, в Магадан своевременно были завезены на склады большие запасы теплой одежды — телогреек, бушлатов, ватных брюк, ушанок, валенок. Однако большинство зеков не получало этого обмундирования, и многие из них погибали от морозов в своей неприспособленной рваной одежде. Одежда, как и овощи, была расхищена работниками управления и через спекулянтов реализована среди местного населения в Магадане. Даже защитные очки, предохраняющие глаза от ярких лучей света, отражаемых снегом, и те не были розданы по отделениям, отчасти по халатности руководства, отчасти умышленно. Комиссия насчитала в инвалидном отделении около пятисот заключенных, потерявших зрение.
Много было еще установлено и других преступных фактов. Так, не все золото, добытое руками заключенных, сдавалось в государственную казну. Часть его расхищалась верхушкой управления и через валютчиков попадала на черную биржу. Гаранин и компания имели широко разветвленную сеть агентов, через которых сплавляли золото за границу и делали вклады в иностранные банки.
Комиссия пришла к заключению, что в результате всех этих махинаций и расхищений государству был нанесен серьезный урон. На основании всего изложенного Главное управление лагерями в г. Москве приказывало: всех начальников отделений, служб надзора, конвойных команд, виновных в срыве плана добычи золота и его расхищении, а также в бесчеловечном обращении с заключенными; служащих аппарата, замешанных в спекуляции продовольствием и обмундированием (все названы по фамильно), расстрелять. Гаранина с работы снять и препроводить в Москву для проведения над ним следствия. Настоящий указ зачитать по всем отделениям Колымы.
Бурей одобрения встретили присутствующие этот приговор. Поднялся невообразимый шум, крики, гам. Можно было услышать возгласы и негодования и возмущения действиями преступников, и ликования по поводу возмездия, понесенного ими. Многие со слезами на глазах обнимали друг друга. На душе стало легко и празднично, словно всем объявили амнистию и настал конец мукам и страданиям. Наконец-то справедливость восторжествовала, и вся эта шайка палачей и убийц получила по заслугам. Дошли до Бога наши молитвы, говорили верующие люди, попавшие на Колыму за религиозные убеждения. Однако сознание горькой действительности, увечья и уродства, полученные от палачей, омрачали радость. Кто возвратит потерянные руки, отрезанные ноги, зрение?
Наконец, настал день казни преступников. Всю верхушку арестованных начальников в количестве нескольких сот человек отвели под конвоем в глухую тайгу и там всех расстреляли. Так закончилась кошмарная полоса массового издевательства над заключенными и их уничтожения на Колыме. Весь командный состав сменили сверху донизу, смягчили режим, улучшили питание, выдали теплую одежду. Прекратились пытки, издевательства, зверства. Срока однако никому не снизили».
После знакомства с колымской эпопеей, о которой мне поведал Гуричев, я подумал, что у читателя невольно может возникнуть вопрос: уж не стал ли ГУЛАГ гуманным институтом, коль так начал заботиться о заключенных? Отнюдь нет. Государство (а следовательно, и его орудие — ГУЛАГ) было заинтересовано в производительном труде рабов-зеков на добыче золота. А кроме того, просочившиеся за границу сведения о зверских издевательствах над колымскими заключенными вызывали возмущение во всем мире. И Кремль был вынужден покарать виновных и навести какой-то порядок в колымских лагерях.
Но обратимся к дальнейшему повествованию Гуричева.
