Той же ночью. На борту “Принс Джордж”.
— У нас больше нет крейсеров, если не считать пары шлюпов с восемнадцатиузловым ходом. У нас осталось всего четыре дестройера…
Короткую северную ночь разорвал взрыв.
— Торпедная атака! Повреждена сеть по левому борту! След за кормой! Они промазали, сэр!
Лучи прожекторов отчаянно метались по черной глади воды, противоминные орудия палили, куда попало, но…
— Это была субмарина, — адмирал Керзон-Хау с силой провел ладонями по лицу. — Мне доложили, что видели погружающуюся рубку, но обстрелять ее не успели. Судя по всему, русские дали залп из надводного положения с максимальной дистанции, так что нам повезло.
Участники совещания переглянулись.
— Итак, джентльмены… Мне следовало сделать это еще после первой попытки прорыва и уж точно сразу после катастрофы у Эзеля, но я испугался. Я боялся за свою карьеру, не понимая, что есть вещи поважнее. Моя трусость стоила нам минимум дюжины кораблей и нескольких сотен превосходных моряков. Теперь, — он усмехнулся, — моей карьере уже ничто не грозит, мертвому карьера не нужна. Поэтому я принял решение: мы уходим к Борнхольму. Надеюсь, еще не поздно сохранить хотя бы его.
— Но, сэр…
— Сообщите об этом армии и морской пехоте на берегу. Русским лодкам, броненосцам и миноносцам нужно минимум трое суток на возвращение в Ригу и пополнение боекомплекта. Так что время на эвакуацию у наших есть. Уведомите командование Либавской экспедиции: если будут кочевряжиться, через семьдесят два часа останутся один на один с армией царя, без нашей артиллерийской поддержки и очень скоро — без снабжения по морю. Дайте телеграмму в Адмиралтейство и, Алан… Я буду признателен, если Его Величество узнает о нашем отходе к Борнхольму как можно скорее.
