Бандитов расстреляли одного за другим в воскресенье двадцать пятого мая одна тысяча девятьсот сорок седьмого года. А двадцать шестого мая, в понедельник, смертная казнь в советской стране была отменена.
Получили свое зрячие наводчики[103] бандитов и прочие помогальники. На различные тюремные сроки были осуждены родственники бандитов, прекрасно знавшие, чем они занимаются. Сели на разные сроки и сбытчики краденого, которых сдали бандиты. Барыгу Михаила Чуприна из Северного поселка, которого походя сдал Жорка Долгих, по распоряжению чинов из республиканской госбезопасности покуда не трогали – им занимался лично майор Илья Исаевич Прибытков, начальник особого отдела Министерства государственной безопасности республики. И деятельность Чуприна по скупке и сбыту краденого его совсем не интересовала…
Праздник Первомая одна тысяча девятьсот сорок седьмого года Михаил Никодимович Чуприн встречал на работе, по графику это был его день дежурства. Обойдя хлебозавод и не обнаружив на его территории никаких посторонних лиц и вообще каких-либо нарушений, зашел в дежурку и подкинул дровишек в буржуйку, сработанную из железной бочки, – первое мая нынче выдалось холодным. Затем сел на стул и немигающе уставился на огонь…
Вспомнилось первое мая сорок второго года в Орле. Немцы не стали упразднять этот праздник, понимая, что жители к нему привыкли (и все равно, так или иначе, будут его отмечать), решили его просто переименовать: вместо Дня международной солидарности трудящихся Первомай превратился в День национального труда. Теперь вместо красных стягов по городу были развешаны флаги со свастикой, а из здания городской управы звучала музыка.
Ведь совсем недавно это было, а кажется, что прошло очень много времени…
Потом Михаил Никодимович плотно покушал и, когда собирал со стола крошки, услышал стук в ворота. Он вышел во двор и направился к воротам, за которыми стояли три человека в штатском.
– Открывайте, – властно произнес один из них, будучи, верно, старшим из троицы.
– А вы кто? – спросил Чуприн, уже понимая, что ему пришел конец.
Старший из троицы показал удостоверение, в котором алыми буквами было написано «Управление Министерства государственной безопасности», и произнес:
– Теперь понятно?
– Да.
Через минуту Чуприн уже сидел в машине, зажатый с обеих сторон мужчинами в штатском. Участь его была незавидна…
После обыска в доме Михаила Чуприна, где при понятых-соседях были изъяты деньги в количестве ста пятидесяти тысяч, карманные часы немецкого производства, пачка облигаций государственных займов, письма и фотографические карточки, состоялся первый допрос, на котором Чуприн начал давать признательные показания. Оказалось, что безобидный с виду сторож хлебозавода Михаил Никодимович Чуприн, которому соседи оставляли под присмотр своих детей, когда у него были нерабочие дни, является военным преступником и предателем. Мало того, каким-то образом стало известно, что Чуприн был в годы оккупации города Орла начальником «русского гестапо» и служил нацистам не за страх, а за совесть. И что руки его по локоть в крови партизан, подпольщиков и просто советских людей, не пожелавших служить немецким оккупантам.
Ошарашивающая новость распространилась по поселку с быстротой молнии. Буквально через сутки, уже после того, как военного преступника под конвоем повезли в Орел, где его надлежало судить, дом Чуприных сгорел вместе с имеющимся в нем имуществом. Что это был поджог, было ясно всем, в том числе и милиционерам, приехавшим разбираться по поводу пожара. Однако поджигателей не нашли. Да и не очень-то старались.
В Орле после череды допросов Чуприна закрыли в бывшей каторжной губернской тюрьме – Орловском централе, при немцах исполнявшем роль концентрационного лагеря. В течение семи недель собирали свидетельские показания бывших подпольщиков, а еще отбывающих наказание бывших сотрудников «русского гестапо», то есть орловского сыскного отделения, и простых горожан, побывавших в лапах ведомства Чуприна. Свидетельские показания – а их было около восьмидесяти – собирались тщательно и скрупулезно, чтобы у предателя не было ни единого шанса выкрутиться. После проведения нескольких очных ставок со свидетелями злодеяний Чуприна он был принужден сознаться в содеянном.
Открытый судебный процесс длился полных шесть дней. Все желающие в зал судебных заседаний не поместились, поэтому заседания суда транслировались через специально установленные репродукторы. Государственный обвинитель потребовал для Чуприна расстрела. Выступая с последним словом, Михаил Никодимович вроде бы искренне каялся, просил у горожан прощения – как будто за злодеяния и убийства можно простить – и просил суд оставить ему жизнь. После короткого совещания суд вынес предателю смертный приговор. Полтора месяца он еще покоптил небо, ежеминутно ожидая, что за ним вот-вот придут. А потом приговор был приведен в исполнение. Говорят, когда его вели на расстрел, он беззвучно рыдал. Но это мало кого трогало…
