– Да, но я переговорил с майором Бейтсом, сказал, что мне он нужен в каменоломне. Говорю ему: слыханное ли дело, пленного оставлять наедине с двумя беззащитными девушками? Нечего, говорю, вас пугать. – На лице у него неподдельная забота.
Машинально слушаю и вспоминаю пожелтевшие кровоподтеки на боках и на груди у Чезаре. Представляю, как Энгус карабкается на крышу, глазеет на спящую Кон.
– Завтра с утра, как бригаду в карьер отправлю, загляну к вам. Крышу починю, принесу еще таблеток для Кон. Я о вас позабочусь, не волнуйся, – говорит Энгус.
Смотрит на меня во все глаза, лицо серьезное.
– А где «спасибо»? – Он поднимает брови.
Я судорожно вздыхаю и в третий раз говорю шепотом:
– Спасибо.
Потом, хлопнув дверью, лязгаю засовом, прислоняюсь к двери спиной.
Кон, дремавшая на кровати, поворачивается с боку на бок, вздрагивает, садится.
– Что с тобой? – спрашивает она хрипло. – Вид у тебя, будто тебе призрак явился.
– Ничего. – Разжав кулак, встряхиваю пузырек, в нем гремят четыре таблетки. – Все хорошо. Сейчас воды тебе принесу.
– Что случилось? – сипит Кон. – Тебя обидел Чезаре?
– Все хорошо, – повторяю я бодро. – Все будет хорошо.
Пока она пьет, я глажу ее по волосам, глядя, как напрягается у нее шея, и стараясь не встречаться с ней взглядом, надеясь, что она на меня не посмотрит, не поймет по моему лицу, что я ей солгала – впервые в жизни.
Ночь долгая, тьма кажется черной, как ил. Рядом кашляет и ворочается Кон, и от нее исходит такой жар, что я даже рада сквозняку из дыры в потолке, через которую виден клочок неба.
К утру ей не лучше, но и не хуже. Проследив, чтобы сестра выпила еще таблетку, отдергиваю парусину и смотрю в окно.
Сквозь низкие облака сочится тусклый свет, лагерь до сих пор погружен в сон и безмолвие – свисток еще не раздался.
Энгус обещал прийти, когда отведет в карьер свою бригаду.
«Я о вас позабочусь».
И тут я понимаю, что это выше моих сил – смотреть, как Энгус разговаривает с Кон. Видеть ее ужас, терпеть его притворное участие. Смотреть, как Энгус весело чинит крышу, словно не замечая, что Кон дрожит от страха, и не чувствуя моего гнева.
– Хватит у тебя сил дойти до лагеря? – спрашиваю я.
Кон отставляет кружку с водой:
– Что?
– Сможешь дойти до лазарета?
Кон мотает головой:
– Не хочу. Хочу здесь остаться.
– Нельзя тебе тут оставаться. Тебе нужно тепло, лекарства и…
– Лекарство у меня теперь есть. Тот пленный, Чезаре, он…
– Тебе не хватит. – Я беру ее за руку. – В лазарете еще дадут.
– Но… он же обещал еще принести.
– Обещал…
– Значит, никуда не пойду. Не пойду, Дот. Чезаре еще принесет, и…
Закрыв глаза, массирую веки.
– Это не он принес. Не Чезаре.
– Что?
– Это Энгус принес.
– Энгус? – Кон цепенеет, будто он здесь, в комнате, окликнул ее, прикоснулся к ней.
Снова сжимаю ей руку, помогаю опомниться.
– Он обещал вернуться, крышу чинить.
Кон смертельно бледнеет, выдыхает с присвистом. Обняв ее, я чувствую, как она напряглась.
– Прости, – шепчу, зарывшись ей в макушку. – Но если доберемся до лагеря, мы там будем на людях – все время. Там он тебя не тронет. Там охрана, медсестры…
– Не хочу я туда. Неужели ты меня там бросишь?
– Тсс, я тебя не брошу. Я уже все обдумала – я тоже останусь, медсестрой…
– А тебе разрешат?
– Думаю, да, – отвечаю я. (На самом деле я надеюсь, что разрешат.)
– Но Энгус…
– Я его к тебе и близко не подпущу.
Кон вздрагивает, потом кивает.
– Ты ведь меня не бросишь?
Целую ее в пышущую жаром щеку.
– Обещаю. Не брошу.
Дождавшись свистка, который раздается в лагере, мы смотрим, как тянется к карьеру вереница людей. Тенями плывут они сквозь туман и исчезают вдали, за холмом. На таком расстоянии не скажешь, где кто, неизвестно, кто из этих серых призраков Энгус с дубинкой и пистолетом за поясом. И кто из них Чезаре. В предрассветном сумраке все они кажутся бесплотными – словно подтвердились слухи о здешних привидениях, ожили древние легенды о проклятиях.
Едва они исчезают, мы отправляемся в лагерь; я поддерживаю Кон, обняв за плечи, и чувствую, как она сотрясается в мучительном кашле.
Часовой возле лагерных ворот, смерив нас взглядом, отступает в сторону. Видно, испугался, когда мы выходили из тумана. Не иначе как местных баек наслушался.
Тихонько стучусь к майору Бейтсу, потом еще раз, громче, сбивая костяшки чуть ли не до синяков. Никто не отзывается, и я, пинком открыв дверь, толкаю за порог Кон.
Майор Бейтс, сидя за письменным столом, смотрит на нас сердито:
– Какого черта?
– Она больна, – начинаю я.
– Ну и зачем ее сюда привели? Везите ее в Керкуолл, в больницу, ради всего святого.
– Не могу. Мы… Нельзя ей на лодке плыть, слишком она слаба, – говорю я, и вранье звучит убедительно. – Вот я и привела ее сюда, в лазарет.
– К мужчинам? Вы в своем уме? Здесь больница для пленных, а не для всех подряд.
– Да, но… (Как же его убедить? Лицо непроницаемо, в мыслях он уже нам отказал и рвется скорей вернуться к своим бумагам.) Ну пожалуйста, – умоляю я. – Давайте я с ней останусь…
– Вас обеих оставить в лагере? Я же ответил – вы что, не слышали? Нет, отправляйтесь в Керкуолл. – Взяв ручку, он вновь смотрит на листок с рядом цифр и хмурится.
