Мигелю не нравится его тон — как бы осуждающий, с легкими нотками испуга, но в основе лежит не страх, не возмущение, а кое-что другое. Мигелю не нравится выражение лица Агапито: тоже слишком мало нужной, необходимой сейчас суровости, это только флер, а под ним… восхищение? Уважение? Лучше бы он по столу стучал и грозился уйти в отставку не сходя с места, и бранился. А вот вполне понятная двойственность… этого нам не надо. Это у нас уже есть. Мигель и сам такой.
— Будь он больше похож на своего покойного тезку… Если бы нам очень повезло, то новый король Аурелии устроил бы нам всем побег. О целях посольства пришлось бы забыть. Это если бы было кому бежать. Дойди дело до оружия, стража зевать бы не стала. И во флигеле мы бы не удержались. Я потому и пошел с вами в приемную, что мы ничего не теряли.
— И все это из-за какой-то… ерунды!
— Из-за сказанного слова, — пожимает плечами капитан.
— Данного вопреки законам и правилам, — Герарди встает, прохаживается по комнате, заложив руки за спину. — Мы здесь гости, дон Мигель. Гости, а не хозяева. У нас есть свое дело. А подданные короля Аурелии — это его подданные. Я не вполне уверен, что господин герцог это понимает.
— Теперь запомнит. И, при случае, будет хотя бы знать, на что идет.
— При случае? — секретарь посольства останавливается, зябко ежится. — Это, что, не… это случается? И как часто?
— По обстоятельствам. Раз в год или реже.
Хуже было только однажды.
— Понимаете, дон Мигель, я испугался не за себя. И даже не за нашу миссию. И не гнева Его Святейшества… — Поданный служанкой кофе давно остыл, во дворце его вообще варить не умеют, получается жидкая гадость на медовом сиропе, но секретарь все-таки пытается пить. Чашка прыгает в руках.
— Я вас прекрасно понимаю.
— До сего момента мне казалось, что господин герцог… Но, видимо, ничье терпение нельзя испытывать бесконечно. Вся эта волокита с войной, королевская провокация, но… — Но Герарди все-таки хочется, чтобы все было как-то иначе.
Чтобы не было стояния под дверью королевского кабинета, когда лишь по воплям Его Величества понимаешь, что разговор еще продолжается. Когда тебя от кабинета отделяют только два слегка растерянных гвардейца, которых даже убивать не нужно — попросту раскидать, или раздвинуть плечами, как это сделала графиня де ла Валле. Чтобы не было за спиной трех юнцов, один из которых тихим шепотом объясняет, что напрасно, не надо было, король пошумит и всех простит, нельзя, зачем, ну зачем он… а остальные приплясывают на цыпочках, и если следующая пауза слишком затянется, неясно будет, что делать: их держать за воротники или — с ними плечом к плечу…
Хочется, чтобы было иначе… как будто ему одному.
А что делать? А что тут делать, если никогда не знаешь, где граница, за которой твой воспитанник, а теперь командир, спокойно — и не в приступе гнева или ярости, а по трезвому и здравому расчету — в очередной раз решит, что дело стоит или не стоит того…
— Синьор Герарди, надеюсь, что мы доживем до конца посольства, а там ваши испытания закончатся.
Синьор Герарди смотрит на капитана так, будто у него выросло две головы. Либо он уже не рассчитывает дожить до конца посольства… либо уже влип всеми четырьмя лапами.
— Я, — с подчеркнутым достоинством заявляет секретарь, — не собираюсь дезертировать. У меня есть определенные основания надеяться на то, что мои испытания все-таки не закончатся.
— Тогда бросьте это пойло и ложитесь спать. У нас с вами завтра будет очень тяжелое утро.
— Утро будет сегодня, — улыбается Герарди. — Часов через пять-шесть, я предполагаю.
— Завтра. Это, как нам тут напомнили, территория Ромы. И сейчас у нас — ночь.
— Ловите, Гуго! — серебряный бок фляги чертит сверкающую дугу.
Адъютант господина генерала де Рубо еще не успел заразиться от командующего неловкостью: не глядя берет фляжку из воздуха. А вот пренебрежением к собственному внешнему виду успел вполне. Сапоги не вычищены, воротник мало что несвеж, так еще и сбился. Мундир… нет, обрывает себя Габриэль, мы не будем думать о печальном. Мундиры арелатской армии, введенные в обязательное ношение лет пятьдесят назад, придуманы для вот таких вот крепких статных юношей, но этот ухитряется болтаться в своем, словно не на него шили.
Здесь на всем какая-то зараза, сродни плесени. Габриэль де Рэ достает платок и вытирает руки. Кажется, что вляпался в прогорклый жир.
Там, в доме, на огне стоит котел, в нем булькает варево — даже не колдовское, в настоящем злом колдовстве все же есть нечто, заслуживающее уважения, а трактирное, очень дешевое, обпилки, обрезки, немытая требуха, куски подбирают с пола и бросают обратно, даже не отряхнув… и жирный тухлый пар расползается во все стороны, капельками ложится на любую поверхность.
— Верно ли я понимаю, что подобное здесь в обычае? — спрашивает Габриэль у адъютанта.