Что, спрашивается, я вырастила? И где были мои глаза — я же ее десять лет знаю… я же была уверена, что это моя воспитанница, не Роберта покойного, конечно, и не семейки ее. Десять лет, с ее восьми. А это, кажется, своя собственная воспитанница. Потому что вот она говорит — и я ее решительно не понимаю, не могу понять. Возлюбленный ее супруг сказал… то сказал, это сказал. В той ситуации, когда я лично глубоко обиделась бы, вздумай мужчина философствовать — да еще так невнятно… А ей нравится. Но дело даже не в этом. В том, что дражайшая Шарлотта выглядит… как обновленная умелым мастером роспись в церкви. Сюжет тот же, цвета те же — только вот краски свежие и яркие, насыщенные. Теперь привыкать заново.
И от чего, спрашивается? Из-за кого? Из-за вот этой вот… статуи ромской?..
— Сестрица, — говорит Жанна, — когда ты мне сказала, что будешь счастлива…
— Я была… очень глупой юной девицей и совсем ничего не понимала, — отзывается Шарлотта, которой, кажется, очень приятно, что она была глупой юной девицей. — Но я счастлива. — добавляет она.
— Я за тебя рада, — говорит Жанна. Вполне искренне. Что бы такое загадочное ни выросло, а еще точнее ни вылупилось вдруг из яйца, которое казалось таким простым и понятным, а вылез оттуда, кажется, маленький дракончик… или еще какое сказочное существо, но все равно Шарлотта — любимая младшая сестра. Из какого бестиария она ни приползи. А что счастлива — отлично видно. — Ну и что же ты поняла?
— Что лезть надо на самую верхнюю ветку, — весело ответила сестра. — И вишни слаще, и вид намного лучше, и падать не обидно. Хотя лучше взять лестницу, если есть.
Жанна думает, Жанна пытается представить себе то дерево, на котором молодой ромей может считаться особо сладкой вишней. Не получается. Да, красив, хорошо сложен, неглуп. Происхождение… тут не без заминок, но если понтифика считать мирским владыкой, а он очень старается стать таковым, то и его бастардов можно вписать в… королевские отпрыски. Ладно. По меркам Ромы он весьма знатен. Но… это же льдина. Ледяная глыба, которые плавают по морю далеко на севере на страх морякам. Причем для любезной беседы этот новоиспеченный родич замечательно годится, обходителен, щедр на комплименты и тонкие рассуждения, внимателен и вежлив… но Жанна пытается себе представить, что целуется с ромским посланником… Не получается. Говорят, от него вся Рома и окрестности без ума — все местные девицы и зрелые матроны. Ну разве что в жарком климате такое на что-то и сгодится… а в Орлеане, видимо, слишком холодно. Нет, не получается.
У него неправильный взгляд. Молодому мужчине не подобает так смотреть на женщин, будь он трижды бывший кардинал… Его Святейшество, говорят, совсем другой породы, и вот это-то не удивляет и не раздражает. Женолюбивый пастырь — забавно, но привычно. А тут — пожалуй, даже оскорбительно. Вазы его гораздо больше интересуют, и картины, и драпировки, и погода, и прочее. То ли дело, скажем, Джеймс Хейлз — тоже мезальянс, да и выгоды никакой, да и в мужья его я не то что злейшему врагу, я такого подарка даже Марии-младшей не пожелаю, уж на что я ее видеть не могу… а когда на тебя смотрит, от него искры летят, и знаешь: сейчас он в мире только тебя и видит. Человек — живой, с горячей кровью — а не ангел мороженый, иглу проглотивший.
— Что, так уж хороши вишни? — улыбается Жанна.
— Сестрица… ну тебе ли не знать? — удивляется Шарлотта. — На твоего жениха тоже не все смотрят как на солнце в небе. Кому-то, конечно, корона глаза застит, но если ее снять, что останется? Я знаю, что ты за эту корону каждый день Бога благодаришь, потому что с ней вам этот брак просто звездами на небе написан. Но замуж ты не за нее идешь. Вот и представь себе, что ты — это я. И что я вижу то, что видишь ты, когда смотришь на своего будущего супруга.
— Ну если от мужчины нужны только умные беседы… — вздыхает Жанна.
Шарлотта всегда была из тех девиц, за которых не нужно беспокоиться старшим родственникам. Не сбежит в порыве страсти с каким-нибудь красавчиком, и семью не оконфузит, заставив срочно искать подходящего супруга… Вполне возможно, что доверия, понимания, дружбы, разделенной шутки ей достаточно. Для счастья.
Жанна уже примерно час жалеет, что радовалась характеру воспитанницы, поощряя в ней и выдержку, и привычку обдумывать каждый поступок, и любовь к книгам. Хотела вырастить разумную правительницу… а что получилось? Впору вспомнить безумного каледонского проповедника, вопящего, что ученость лишает женщину ее природных добродетелей.
Шарлотта смеется… долго, громко, заливисто. Как смеется только наедине с Жанной. Или уже не только.
— Сестрица, у меня есть все, что мне нужно. Совершенно все. И умные беседы — тоже.