До приемной, где ждет свита — сто шагов. Бежать нельзя, стража устроена примерно как борзые собаки… бегущий человек — это дичь. А спокойно идущий, может быть, и нет. Его Величество что-то подрастерялся. Видимо, тоже удивился. Ведь какой простой и естественный приказ… и так странно все вышло. Хорошо бы он еще минуту другую воздух глотал от негодования. Тогда можно успеть дойти до конца анфилады. Самая приятная часть дворца, высокие окна, цветной, словно литой, свет, рыжие плиты пола… Семьдесят шагов… Взять все равно не возьмут. Но за той дальней дверью — возможность пробиться. Небольшая, очень небольшая. Но все-таки. Клод уже давно не входил во дворец, не оставив соответствующих распоряжений, внятных и подробных. И проверял, как они исполняются. Без него у мятежа шансы невелики. Но они есть. А если удастся уйти — будет весело. Впрочем, весело будет в любом случае.
Все видно, каждую щель между плитами, каждую деталь витража, каждую завитушку на обивке. Сорок шагов. Так хорошо не было даже в бою. Потому что воевал всегда не только за себя, но и за этот мешок, там, за спиной. Это портило даже самое хорошее дело. Самые лучшие, самые звонкие вещи были отравлены заранее. Не сейчас.
За спиной шаги — тяжеловатые, уверенные, слишком быстрые. Дверь впереди. Пять шагов. Дворцовый служитель беззвучно кланяется, так же беззвучно плывет створка. Топот совсем близко. Почти бежит…
Я не побегу.
Клод повернулся от двери.
— Господин коннетабль, я не дам себя арестовать.
Господин коннетабль, черт бы тебя побрал. Ты же меня слышишь. Я тебя понимал — до сегодняшнего дня. У тебя — принц, у тебя страна. Я сам знаю, мятеж — это, может быть, десятки таких городков. Но ты же видишь, то, чего от нас сегодня потребовали, нельзя отдать. Даже ради мира, нельзя. И не купишь этим мира. Будет только хуже. Решай, кто ты, де ла Валле. Решай сейчас. Вдвоем мы можем взять страну почти без крови.
Давай! Пожалеешь же потом.
Коннетабль вздыхает.
— Какой там арест… Там Иисус упал. Тот, что над креслом. Он же золотой. Господь, в общем, засвидетельствовал. Его Величество Карл Шестой просит своего верного маршала и кузена герцога Ангулемского вернуться в зал совета.
И кажется, что в галерее погас свет…
Тогда Клод знал, что прав… нет, неправ — но лишь в одном: нужно было хлопнуть дверью раньше. Намного раньше. Господь не попустил случиться очередной мерзости, но кто же знал, что чаша Его терпения полна по самый край, еще капля — и расплещется? Клод на это и не уповал, просто так совпало: две чаши терпения, его собственная и Господа, переполнились одновременно. А окажись Бог хоть на малую толику терпеливее, герцог Ангулемский дрался бы просто потому, что иначе нельзя. И знал бы, что прав. Хотя бы в этом.
Сейчас ошибся он. Ошибся с одним человеком, с другим, с третьим. Невольно, но нарушил соглашение с королем. Неважно, кто что делал, в чем виноват де Митери, в чем — дражайший каледонский родственник. Это его люди, даже Джеймс, значит — его вина и его нарушение слова. Значит, будь что будет.
И анфилады нет, только родовой особняк, где от стены до стены по прямой сто шагов никак не получится, только узкий кабинет, десять шагов от двери до окна… сам не заметил, как, задумавшись, принялся вымерять его в длину. Нет. Потому что не получится как тогда — не идешь, летишь над полом, едва касаясь, и дышишь полной грудью, и цветной свет — пьяней вина, разливается по крови, и знаешь: ты все правильно сделал. Ты. Все. Пра-виль-но. Сде-лал. Семь шагов.
А сейчас — не так.
Значит, все будет по правилам. Жалко, конечно, что тогда… но внутренняя война — это слишком много крови, а сейчас и вовсе не стоит того. А дел сегодня, между прочим, непочатый край, и все они из-за этой истории лежат несделанными.
Через полчаса герцог Ангулемский… нет, не забыл, кто такой де Митери, но вспомнил бы о нем с трудом и не сразу. Решение принято, все, что нужно, сделано или будет сделано, а остальное — не его забота.
«Существует две разновидности волшебства. Одну вовсе несправедливо будет называть магией, ибо творящий ее ничего не совершает сам, но лишь отдается на волю силы, предаваясь ей целиком и оказывая ей почести, в надежде получить желаемое. Мы сравнили бы этот способ с идолопоклонством, если бы это сравнение не было оскорбительным для благородных язычников — египтян, греков и римлян, которые знали о существовании этих сил, но считали преступлением поклоняться им. В наши дни эта разновидность справедливо преследуется всеми религиями и правителями, ибо способы, применяемые колдунами, дабы привлечь на свою сторону Отца Лжи, противны Богу, а последствия колдовства — опасны для людей.