Не имея возможности бегать кругами по кабинету или хотя бы прыгать на месте, человек в здравом уме теребит ряд пуговиц — словно четки перебирает. Проходится рукой от ворота до серебряного наборного пояса, и возвращается обратно. За такое убить можно — на двадцатый раз подряд.
— Это все? Или вы еще о чем-то умалчиваете?
— И еще я слышал как кто-то сказал «Не допусти!» И все мои слышали. Про других не знаю, не успел спросить.
— Почему вы не хотели об этом говорить сразу?
— Боялся, что меня сочтут безумцем и не поверят всему остальному.
— А сейчас о прозвучавшем? — Не человек, а кот в мешке. Пока не тряхнешь как следует, не узнаешь, с чем имеешь дело…
— Потому что сам себе не верю, — поморщился Делабарта. — Я взял его коня, так вышло, случайно. Фриз. Большой, хороший, выносливый. Быстрый. Я ехал как попало. Не совсем наобум, но неосторожно. Не очень думал, потому что не очень мог думать. И ничего со мной не случилось. Скорее всего — дурацкое счастье, бывает. Но, может быть, и нет. Мне это не нравится.
Его — надо понимать, покойного де Рэ. Об этом фризе с нехорошим именем — и тут чернокнижие? — даже я слышал. Рассказывали. У коня на счету не меньше побед, чем у всадника. И вот на этом… подобии лошади, а как говорили офицеры Северной армии — дьяволе во плоти, приехал чужак. В Орлеан. За пять суток. До того было вот это вот… чудо с крестами. Чудо ли?..
Вообще странная история. Что-то тут не так, кое-что важное, мелочь, но на самом деле — не мелочь. А, вот…
— Мимо арелатских застав вас тоже дурацкое счастье пронесло?
— Нечисть его знает. Мне пару раз кричали что-то… обалделое. Но не стреляли и не преследовали. Могли принять за де Рэ… или за призрак де Рэ, если уже знали. Но я ростом ниже. И вообще меньше.
Делабарта говорит правду. Такое не выдумаешь. Ложь всегда связнее, достовернее и правдоподобнее, чем истина. Несуразности и нестыковки нужно искать не в его рассказе, а в том, что происходило и происходит в Марселе…
— На вашем месте, полковник, я бы ежедневно благодарил Бога за то, что вам так повезло с противником. Человек менее решительный, жесткий и… устоявшийся в своих убеждениях, оказавшись в этом положении, просто проклял бы ваш город — и судя по тому, что я успел узнать, его услышали бы не наверху, так внизу.
В этом им повезло. Во всем остальном — просто фатальное какое-то невезение. В первую беседу с моим любезным хозяином я что-то говорил о том, что нельзя знать будущее наперед, а потому и бессмысленно мечтать что-то изменить?.. Да, примерно так. Да, нельзя. Да, бесполезно. Но как же хочется. Весь этот каледонский шабаш мог бы и подождать, а вот с Марселем нужно было решать сразу. Сразу, как только пришли известия. Договариваться с Ромой и Толедо, уже переместив войска на юг. И винить в задержках некого, кроме себя.
Делабарта смотрит так, словно его водой окатили. Ледяной, зимней. Даже встряхивается… а потом кивает.
— Как звали вашего младшего сына?
— Арнальд, Ваша Светлость.
Чудные все-таки на юге имена — у нас бы его звали Арно. Запомнить. Обоих.
— Вы свободны, Мартен, — говорит хозяин.
Герцог Ангулемский слегка наклоняет голову.
Мы, кажется, опаздываем совсем. Я был неправ. Я думал, что могу позволить себе поиграть, потому что нам все равно пришлось бы пережидать поветрие на севере. А нужно было — сразу. Де Рубо нацелился на Марсель, чтобы верней удержать то, что уже откусил. Я был в этом уверен тогда, и сейчас уверен… и считал, что время есть. А его не было.
— Господин герцог, когда вы сообщите Его Величеству о том, что не будете участвовать в кампании?
— Я ответил бы «никогда», господин герцог, но в свете того, что уже произошло… я не рискую давать обещания, которые, возможно, не смогу выполнить.
— Поверьте моему опыту, господин герцог, это стоит сделать. Кампания превращается в болото. Каков бы ни был ее исход, во всех хрониках ее сопроводят эпитетом «бесславная». Я был бы рад оказаться рядом с вами в поле — но не под стенами Марселя в этом году. — Очнитесь, молодой человек, и смирите гордыню. Это вам не кабаки разносить в маске. Вы же не отмоетесь… вам это нужно? Вы же повторите судьбу покойного брата, только совершенно незаслуженно. Но кто поверит в то, что незаслуженно?
Давно запретил себе жалеть о том, что расстался с Северной армией, а нет-нет, да и нарушаю собственный запрет. Там все было как-то проще, легче, по-настоящему. Без ощетинившихся лезвиями границ достоинства. Тряхнуть бы кое-кого за воротник… да, того самого молодого человека, который якобы боялся, что не сможет меня защитить. Меня.
— Вы сделали этот вывод… из произошедшего чуда?
