Сказать, что Уго озадачен — ничего не сказать: он припоминает давешний разговор, и на память еще не жалуется, рановато. Или простые слова языка, на котором говорят в Роме и в этом доме, могут значить самые разные вещи. Ну что, спрашивается, значит «о том, что было раньше»? Об этом их дурацком домашнем заговоре — или о том, что случилось? О первом, разумеется, не знал. Но так если синьор Петруччи считал, что Уго знает…
Тут с ума сойти недолго. Чтоб им всем так команды в сражении подавали, как они тут друг с другом разговаривают!
— И, конечно, ваш брат возмутился. Теперь он будет беспокоиться не только о том, о чем ему пишут, но и о том, что от него могут попытаться скрыть… Я был не прав. А синьор ди Монкада очень удачно ошибся.
— Я ошибся? — слегка так озверевает Уго. — Я?
Философ или как там его, оборачивается к нему.
— Были невольно введены в заблуждение… вы ведь вряд ли хотели создать впечатление, что внутри вашей семьи есть разногласия.
— Синьор да Сиена, — Уго вздыхает, считая про себя до десяти. — Если я и создал невольно такое впечатление, то вашими трудами и вашими советами. Очень неразумными советами.
— Кузен!
— Но синьор ди Монкада совершенно прав, — мягко вступает философ. — Если я дал вам этот совет — чтобы вы не тревожились о брате, а брат о вас — я обязан был проследить за тем, чтобы последствия моего совета не умножили вашего беспокойства. Он прав. Он вернулся в город позже и ни о чем не знал, он спросил меня — а я не ответил достаточно внятно.
— Вам вообще не следовало давать подобные советы моей сестре и прочим, — объясняет Уго. Он почти готов поверить, что все это было сделано с лучшими намерениями. Почти… — Понимаете ли, синьор да Сиена, брат, чьи тревоги вы приняли так близко к сердцу, терпеть не может недоговорок, лжи во спасение и прочей ерунды. Об этом могла забыть испуганная женщина, об этом могли не знать вы и ее супруг. Но об этом знает половина Ромы… союзная нам половина. Вот и думайте, что получилось.
— Благодарю вас, этого я и вправду не знал… Тогда вы правы вдвойне. И вы не ошиблись, вы исправляли мою ошибку. — советчик хмурится, — Но тогда как вышло, что все это одобрил Его Святейшество?
Его Святейшество имеет дурную привычку потакать своим детям, особенно — младшим, особенно — в мелочах. Но вот этого сиенцу знать не стоит… а если он и сам догадывается, то не стоит подтверждать вслух. Вот не хочется почему-то. Просто не хочется.
— Те доводы, что ближе, всегда проще принять, — пожимает плечами Уго.
— Право жаль, что эту историю я не смогу никому рассказать, — говорит сиенец. — Даже заменив имена. Вышел бы такой замечательный анекдот. Благородные молодые люди, заботливый отец… и дурак-доброхот в моем лице, который только чудом не спустил лавину. Я прошу вашего прощения, монна Лукреция. Это письмо должно было быть адресовано не вам.
Уго отчего-то кажется, что гость издевается. Каждым словом и каждой фразой. Но скажи он об этом сейчас — пыль поднимется до небес. Лукреция и так готова исцарапать кузена, а супруг ее стоит, слегка опустив голову, и то ли следит, чтобы никто не перешел границы вежливости, то ли выжидает момент для того, чтобы устроить ссору, которую потом не погасишь.
Очень неприятная ситуация. Долговязого человека в темной длинной симаре хочется повесить где-нибудь на задворках. Не потому, что он поставил Уго в дурацкое положение. Потому что вообще полез со своими советами, потому что ухитрился задурить голову и Альфонсо, и Его Святейшеству, потому что наш «котеночек» готов ради него ссориться с родней, а Лукреция так и попросту ссорится вместо того, чтобы подумать, в чем она неправа. Завелось тут не пойми что, не пойми откуда — из Сиены, из семейства Петруччи, но как бы сам по себе. Философ и мыслитель. А также друг и советчик. И то ли издевается, то ли нет — поди поймай. Скользкий он какой-то. Вернется Чезаре — разберемся…
Он сам у нас скользкий, Чезаре, дальше некуда. Но вот его удавить почему-то не хочется.
— Черт с вами, — качает головой Уго, собираясь уходить. — Думайте следующий раз… да и лезьте поменьше, куда не просят.
Сейчас он прикроет дверь, и за ней, разумеется, начнется обсуждение его грубости, невоспитанности и прочего. А сиенец еще и будет, разумеется, защищать и выгораживать — тут гадать не надо, тут все очевидно. Ну что ж, пусть груб и невоспитан, зато никому лапшу по ушам не развешивает и двусмысленных советов не дает, а уж глупых и вредных — тем более.
Но за сиенцем все-таки нужно приглядеть. На всякий случай. Может быть, что-то интересное обнаружится за доброхотом нашим…
О чем говорят хирурги над оперируемым больным?
