Выпустили, придвигаются, и не старший первым слегка так подвигается, выцеливая одного из моих острием шпаги, а другой. Странное с ним что-то. Ни в Аурелии, ни в Толедо таких стоек нет, не учит никто. Такое много северней в обычае. Откуда тут такой? Один черт, стоит хорошо, уверенно. Да и мы хорошо встали: с крыши углового особняка попасть обруганный мной забор мешает, а с противоположных — по своим угодить побоятся. Правда, и нас к забору прижали. Не люблю этого, да и с мечом моим неудобно.
Ну вот и понеслось…
А вот старшего учили в Орлеане. Это мода здешняя, недавняя, на выпад ставку делать… и еще они считают, что островитянина так застать врасплох можно, школа же другая. Зря считают. Уходить ему некуда, а у меня есть целый шаг, и шпагу его я собью как щепку. Наискось через плечо ударил — и дальше. Их много. Их, сволочей, много и больше так легко никто не попадется.
Какой богатый выбор оружия — мечи, шпаги, сабля… одна… была. Хоть нас и меньше, а расклад для них не самый лучший. Трое моих верных товарищей спину хорошо прикрывают, понимают свое дело — а мне бы только этот круг прорвать, и тогда уже по-другому поговорим. А у людей Клода оружие короче, им нужно ко мне вплотную прорываться… а не получается. Потому что вот этого приема они не знают и теперь будут пытаться расковырять меня, на ходу соображая, как. На севере, совсем на севере, его в шутку «железной дверью» называют — потому что взламывать не проще, чем такую дверь мечом вырубать.
Похлебка кипит — только успевай поворачиваться, и кажется, что на спине глаза отросли. Всегда так кажется, должно казаться. Одного срубил, двоих — а за спиной попустело. Одного моего сняли, второго свалили, хорошо еще, из-под ног откатился… еще одного я достал. Пятеро на двоих… на меня и раненого — уже — последнего наемника… кажется, не уйду я отсюда.
Cлишком хорошо обучены. Слишком упрямы. И, раз уж начали, не оглядываются. Потеряли половину — и ни в одном глазу. Это они правильно. Это так и надо. Но мне от того не легче.
Цокот копыт выше по улице. Не отвлекаться, кто бы ни ехал, у этих — приказ маршала, и в драку с ними никто не полезет. Почти никто. Вот смешно, если это посол из гостей…
— Займитесь крышами! — Громкий такой приказ. На аурелианском. С акцентом…
…дальше за спиной только хорошее такое чваканье, которое бывает, когда человека разваливают от плеча до бедра, и, заметим, заживо разваливают, и вот я уже не один — а словно рядом с зеркалом. И мечи у нас с отражением нежданным почти одинаковые. И расстояние друг до друга правильное, ровно такое, чтоб не мешать.
Эти, напротив, даже не попятились. Перестроились за половинку мига — и продолжают. Даже приятно: хороших людей против меня Клод послал, не пожалел.
Но теперь уже им это не поможет. Потому что… потому что меня двое. И эти четверо, умелые, спаянные четверо, все еще стая, все еще бойцы, в полную силу — их могло бы быть и вдвое больше. И втрое. Не важно.
Даже не нужны глаза на затылке, не нужно ловить движение краем глаза. Все известно заранее: как ударит, куда шагнет, где окажется. Это в какой сказке тень человека отделилась от мостовой, на помощь пришла?
Только от тени, наверное, так хорошо не бывает. Тень — это ты. Всего лишь. А это — другой. Не ты минус плоть, а другая плоть, живая. Теплая. Быстрая. Очень быстрая, как я сам. Никогда не думал, что вот так вот — в унисон, воедино, такт в такт, — вообще бывает. Со мной. С другим. И до чего же жаль, до соплей просто, что от четверки уже ничего не осталось… слишком быстро кончились. Так бы дальше и танцевал.
Только не с кем. Остановился танец. Теперь… теперь партнера нужно поблагодарить — и объяснить ему, во что он влип и с кем связался. Если он еще сам не понял.
Обернуться… жалко немножко. Через удар сердца это будет уже не тень, не отражение, не партнер — а человек, с именем, с характером. Смелый человек, и не только. Но это еще не значит, что мы с ним сойдемся вне боя. А хотелось бы…
…мне за этого человека 150 тысяч заплатить собирались.
Потому что напарник мой, тень и отражение, двойник и партнер — собственной персоной господин посол. Собственной ромейской персоной во всей красе черно-золотой. Со всей своей и сейчас неподвижной полированной каменной мордой… замечательной мордой, замечательной персоной, и до чего ж хорош был, никогда бы не подумал. И ведь без него валяться бы мне уже под этим забором.
Не соврал тот моряк. Не соврал. Верней, соврал, да не в ту сторону. Преуменьшил. Не очень хороший боец, а замечательный. Мне вровень. Но теперь — не нужно. Теперь — меня любой заказчик поймет, что черный, что рыжий. Я все-таки не браво из их славных городов, что одного, что другого. Мне это золото для дела нужно — и какой мне в нем прок, если обо мне станут говорить, что я того, кому жизнью обязан, за деньги убил. Такого даже в нашем родном кабаке не съедят. Этот резон… да, примут. А обо всем остальном с ними говорить смысла нет.
