— Не знаю, — морщит лоб сиенец. — В теории это возможно, но на практике я совершенно не представляю себе, ни как это удастся заметить, ни в чем вас можно обвинить. Течение шло не от вас, а к вам. Сами вы ничего не делали. Даже не ничего предосудительного, а просто ничего. А я никого не убивал и противозаконным образом не мучил. Я вообще не причинял вреда никому, кроме себя — и то, как видите, вреда вполне умеренного. Я не заключал договора с той стороной, не обещал службы, ничего не требовал… Возможно, сделанное мной оставляет какой-то след — но никакой церковный юрист не найдет тут и тени состава преступления. Понимаете, синьор Варано, они ведь тоже убеждены, что это Дьявол. Поэтому за все века никто не додумался до элементарной вещи — что ему можно просто что-нибудь подарить… и что он захочет отдариться.
— Ну как же, — Джулио Чезаре усмехается. — Дарят, так сказать. Кого ни попадя… На тебе, не-знаю-кто, того, кто нам самим не гож, или кого мы только что на дороге поймали.
— Это совсем не то, синьор Варано. Поверьте мне — один мой друг случайно поставил опыт именно такого рода. В качестве жертвы, естественно. Это существо исполняет просьбы, сделанные подобным образом, но не желает добра просителям — и при первой возможности охотно их убивает. А вот жертва, ценой небольшого усилия, может выйти из переделки живой и почти невредимой.
— Значит, жертва сама может отдать жертвующих этой силе? — Синьору Варано очень интересно. О подобном он не слышал. Знал, что дело чернокнижников очень рискованное, и не только из-за Трибунала. Многие умирают, нарушив правила обрядов. Недавно это произошло с одним его дальним родичем. Но чтоб вот так?
Синьор Бартоломео весело улыбается и кивает.
— Если не испугается, не потеряет власти над собой и поведет себя правильно — может. Это было проверено трижды разными людьми.
— Становились ли они потом интересны Трибуналу?
— Представьте себе, нет. Один из них неделю спустя после опыта, простите, несостоявшегося — или состоявшегося, это как посмотреть — обряда, стоял в пяти шагах от главы Ромского трибунала. Стоял, замечу, около часа. Я не поручусь за то, что доминиканец вовсе ничего не почувствовал. Но он явным образом не заметил ничего опасного — в противном случае он бы с удовольствием поднял шум.
— Синьор Петруччи, вы понимаете, что выпускаете в мир? — Хозяин не ахает только потому, что ахать, охать, ронять из рук предметы и прочим образом выражать потрясение отучил себя давным-давно. Иначе уже мерил бы шагами аллею, бил ногой землю, как старый кочет, и начал бы кудахтать…
— Пока что ничего. Синьор Варано… Вы говорили, что в случае успеха мне не придется жаловаться на вашу благодарность — не так ли? — Взгляд ученого становится серьезным. Ну конечно же. Теперь речь пойдет о делах важных.
— Разумеется, уважаемый синьор Петруччи, ну разумеется! — Джулио Чезаре понимает, чем обязан гостю; еще он понимает, хотя об этом никогда не говорили вслух, чего будет стоить попытка обмануть или убить этого добрейшего и безвреднейшего человека. Тихого ученого, умудрившегося подружиться с силой, которую весь мир считает Дьяволом. Обманывать ожидания сиенца или скупиться стал бы только безумец.
— Так вот, моей долей в этом деле будет ваше молчание. Я не хочу уподобляться героям аравийских сказок и выпускать из сосуда то, что не сумею загнать обратно.
Ну вот, думает синьор Варано, умудренный годами и знаниями человек, а такой наивный… Благодаря этой своей наивности он, конечно, сумел придумать то, что не пришло в голову более искушенным и практичным ученым, но что ж теперь делать-то? Лучше бы золота попросил — хоть все, что есть. Впрочем, золото он получит. Разумеется, будет отказываться, но возьмет хотя бы на опыты. В каждом полезном деле нужно иметь свою долю.
— Синьор Петруччи, молчать-то я буду. Даже не потому, что слишком забочусь об укладе жизни, а потому, что не хочу никому давать преимуществ. Но если действие ритуала закончится, если я начну чувствовать, что силы меня оставляют — я попрошу об услуге… нет, не вас. Это было бы непозволительно и неблагодарно. Кого-то из преданных мне. Но если эти преданные иногда начнут пропадать — хоть под землей, хоть в башне, — пойдут слухи. Понимаете?
