Глазман принес очередную телеграмму от Бонч-Бруевича, развившего на новом посту очень бурную, а главное, плодотворную деятельность. В своем послании Михаил Дмитриевич предлагал упразднить ряд военных учреждений и сократить число военных комиссаров при штабах. Кроме всего прочего, начальник Управления военной инспекции, которую он тоже, кстати, думал расформировать, указывал на очень большое количество как бывших офицеров, так и коммунистов в многочисленных управлениях ВСНХ. Михаил Дмитриевич предлагал извлечь из учреждений и комиссариатов кадры для укрепления боеспособности армии и особенно Южного фронта, на котором необходимо всеми силами удержать Царицын.
«В то время, когда солдаты-красноармейцы, — писал Бонч-Бруевич, — обезумевшие от страха, провокаторски внушаемого им разного рода негодяями, забывают свой долг и бегут перед противником или передаются врагу под влиянием враждебной агитации — большое число лиц командного состава и стойких убежденных политических деятелей остаются вне фронтов. В настоящее время, когда вся надежда возлагается только на боевые успехи Красной армии, эти специалисты и комиссары никак не влияют на восстановление и усиление устойчивости наших войск».
«Все правильно, — я мысленно усмехнулся, припомнив, как в предыдущей истории Лев Давидович увлекся Украинским фронтом, настолько, что его пришлось одергивать Ленину. — Нормальных людей сейчас волнует Юг, а не Украина».
Меры, предлагаемые Бонч-Бруевичем, полностью отвечали текущему моменту. Михаил Дмитриевич отчитался также по работе инспекции Полевого штаба в Серпухове. Процесс происходил не без шероховатостей между Главкомом и начальником Управления военной инспекции, но все же двигался вперед, несмотря на взаимные обвинения. Работа Полевого штаба явно улучшилась за последнее время, так как оба оказались в одной упряжке и ответственность несли на равных. Донесения Вацетиса, контролирующего ход проверки штаба и работу проверяющих, фактически не отличались от докладов Бонч-Бруевича. Нюансы не в счет. В зависимости от ситуации я поддерживал то одного, то другого, чувствуя себя при этом верным учеником Владимира Ильича, успешно пользующегося такой методой в отношении меня самого, например.
Немного поразмышляв, я вызвал секретаря, продиктовал короткое послание о полном одобрении действий и принятии к работе всех рекомендаций Михаила Дмитриевича. Отдельно попросил составить список военных учреждений, по его мнению, подлежащих закрытию или реорганизации, и подготовить соответствующий приказ.
Внимательно перечитав текст ответного послания еще раз, я подписался и попросил Глазмана немедленно отослать телеграмму, отправив копию Вацетису, которого я постоянно держал в курсе происходящего.
— Миша, вот еще что, пришли ко мне стенографистку Кудрявцеву.
— Хорошо, Лев Давидович, — секретарь вышел, а я задумался.
Люба Кудрявцева вызвала во мне столь противоречивые чувства, что однозначно определиться в отношении нее оказалось сложно. С одной стороны — девушка мне невероятно нравилась, с другой — я отчетливо осознавал, что она, скорее всего, шпионка, которую мне подсунули кадеты в лице профессора Котляревского. Поразмышляв о том, что же мне делать с Любовью Владимировной, решил, что Кудрявцева станет заниматься только моими статьями, теоретическими работами, нешифрованными письмами и телеграммами личного характера, что ограничивало ей доступ к информации стратегического значения. Рисковать не хотелось. Нет никакой гарантии того, что у девушки нет канала связи. Кроме того, с самого начала ее карьеры стенографистки я заметил, что Любовь Владимировна чувствует себя явно не в своей тарелке. Девушка заметно переживала и вела себя в моем присутствии достаточно скованно. Иногда создавалось впечатление, что она готова расплакаться. Можно, конечно, заподозрить, что это искусная игра и Кудрявцева — великолепная актриса, но реакции девушки всегда оставались естественными и обуславливались скорее воспитанием и этическими соображениями. Отдавать ее чекистам просто так совершенно не хотелось.
Любовь Владимировна, постучавшись, вошла в купе и, присев в кресло, приготовилась стенографировать. Вот уже второй день мы работали над статьей для «Правды». Текст, посвященный текущему моменту и трудностям, с которыми столкнулась молодая республика Советов при строительстве рабоче-крестьянской Красной армии, шел тяжело.
Меня периодически отвлекали, грохот на улице мешал сосредоточиться. Постоянные повторы уже начинали бесить. Только после того, как поезд тронулся в сторону Челябинска, наконец, появилось достаточно времени и для этой очень важной работы.
