Туберкулез. Стадия последняя, неизлечимая.
Действительно большое горе.
Уезжая из Бугульмы, я был спокоен.
Комфронта Каменев был введен в курс дела, и то, что на руках у меня были разработанные Шапошниковым оперативные планы, а за плечами поддержка «двенадцати военных апостолов Революции», как про себя я начал их величать, оказалось очень кстати.
Сергей Сергеевич задал мне минимум вопросов и, переключившись с вопросами на Шапошникова, начал работать. В основном с ним обсудили технические вопросы о применении аэросаней, вооруженных пулеметами, необходимость как можно большего количества саней простых, предназначенных для увеличения мобильности пехотных частей и пулеметов, и вопросы снабжения.
Все шло достаточно хорошо, и я отправился в Нижний Новгород через Казань. В Нижнем мне надо было проинспектировать вновь формируемые части и проверить работы по вводу в строй новых бронепоездов.
С Дзержинским встретились в здании казанской ЧК на Лядской улице. Я приехал прямо с вокзала во второй половине дня. Феликс Эдмундович прибыл в Казань утром.
Поздоровались сдержанно, но достаточно сердечно. Я отметил, что мои пермские этюды и встреча со Сталиным напрасно не прошли. Феликс Эдмундович демонстрировал неподдельное уважение, что не могло не радовать. После того как нас оставили одних, Дзержинский открыл портфель и достал оттуда запечатанный пакет.
– Это для тебя, Лев. Здесь письмо Иосифа к тебе и копия отчета ЧК по Оренбургу и губернии. Ознакомься.
Я вскрыл пакет и достал оттуда письмо Сталина. Отчет доставать не стал. Я был в общих чертах знаком с выводами и поэтому сказал Феликсу Эдмундовичу, что ознакомлюсь с отчетом позже. После чего аккуратно вскрыл письмо и начал читать. Дзержинский не мешал. Я достаточно быстро просмотрел письмо, которое в основном содержало в себе отчет о проделанной в Перми работе. Все было верно, вдумчиво и достаточно грамотно сделано. Мне подумалось, что Иосиф прекрасно реализовал мои наработки. Скорее всего, сам я так бы не смог. Дочитав письмо, в самом конце которого была выражена тревога за здоровье товарища Андрея, я посмотрел на Дзержинского и, немного подумав, произнес:
– Яцек, мне вчера сообщили, что товарищ Андрей совсем плох. Его смерть станет большой утратой. Как ты считаешь, не пора ли нам готовить похороны?
От такого вопроса в лоб, да еще и заданного теми же словами, которые использовались в разговоре со Сталиным, Дзержинский слегка оторопел. Увидев такую реакцию, я решил добавить:
– Давай сразу решим этот вопрос. Иначе потом, обсуждая дела, мы можем позабыть о нем и вспомним только расставшись.
Феликс Эдмундович уважительно кивнул головой:
– Конечно. Ты прав, Лев. Начнем с него, как с второстепенного вопроса. Как ты все это видишь?
Я немного помедлил.
– Я вижу так. В ближайшие две-три недели скорее всего все закончится. Форма тяжелая. Лечению не поддается. Похороны надо будет организовать очень торжественные, чтобы никто не смог сказать, что товарищи по партии относились плохо к покойному.
Дзержинский, задумавшись, пробарабанил пальцами по столу какой-то мотив,
– Лев Давидович, а ты уверен, что две-три недели? Не очень ты спешишь со своей оценкой? Или ты знаешь что-то, что придает тебе особую уверенность в твоих словах?
– Феликс, ты же помнишь вопрос по Брестскому миру? Помнишь, что я был против этого договора и почему?
– Конечно, помню. Такое забыть сложно.
– Так вот, Феликс Эдмундович, тогда ты тоже верил, что для Революции этот договор неприемлем. Он был подписан только потому, что мы тогда и другие товарищи воздержались при голосовании. Так произошло потому, что определяющим стало именно твое мнение в том, что отставка Ленина будет для партии и Революции катастрофой. Из-за этого нам пришлось решать этот вопрос с другой стороны и позже.
– Я все помню, Лев. Зачем ты мне об этом говоришь сейчас? – Дзержинский пронзительно посмотрел на меня. – Зачем?
– Я потому тебе говорю об этом, что сейчас ситуация намного хуже. Если Брестский мир был временной мерой, и хотя нам и не удалось разорвать этот договор после Мирбаха, то нам хотя бы помогли окончание войны и революция в Германии. Сейчас нам надеяться можно только на себя. Авторитет Андрея очень велик, и если Иосиф прав в своих выводах, а я считаю, что он прав, то нас в скором времени ждет катастрофа и уничтожение. Надо срочно решать этот вопрос. Иначе мы постоянно будем натыкаться на последствия, например в виде восстаний тех же казаков. Ты же понимаешь, что это не идет на пользу Революции?
Дзержинский задумчиво смотрел на меня пару минут. Потом уважительно ответил:
– Согласен, Лев Давидович, с такими аргументами не поспоришь. Но почему именно казаки так тебя волнуют?
– Объясню. На данный момент все контрреволюционные элементы, во всяком случае, их подавляющее большинство, уже активно воюют против нас и в Оренбурге, и особенно на Дону. Зачем нам уничтожать остальных? Это и люди, и хлеб. Смысла нет никакого.
