– Я не пойду. Скажи, что захворал… – Мысль о еде была тошнотворна.
Матрос исчез.
Было душно, однако подняться и пойти на палубу не хватало сил. И не хотелось никого видеть, стыдно…
Так прошли еще полдня. Гриша крадучись сходил в гальюн и опять лег. Он порой снова засыпал, а иногда лежал просто так и думал… О доме думал, о Луне с кольцевыми горами, о китах с фонтанами над черными тушами, об острове Флореш и девочке Анне… Мелькнула мысль, что, если он, Гриша Булатов, умрет среди океана, все-таки хоть что-то останется от него на свете: бумажные ласточки, мастерить которых научил он мальчишек на острове…
Иногда всплывала мелодия вальса из волшебного фонаря. И сами собой складывались новые слова:
Тронет пружинку стальной волосок,
Снова проснется негромкий вальсок.
Дальний мой дом…
Снег за окном…
Здесь, в духоте тропиков, очень хотелось ощутить на лице и ладонях касание снежинок… А «стальной волосок» – это была выдумка одной из сестер Максаровых, Гришиной ровесницы Оленьки. Она рассказала остальным детям, что в механизме волшебного фонаря спрятана упругая стальная проволочка. Ключ, когда его поворачивают в скважине, касается этой проволочки, а она задевает пружинку, и та уже раскручивает звонкую музыку… Может, и не было того стального волоска, но Грише нравилось думать, что он есть. Живой такой, чуткий. От него делалась живой и мелодия, и весь аппарат с его туманными картинами…
К спуску флага Гриша не вышел, и его не звали.
Он то замирал на койке, то начинал ворочаться. И когда ворочался, ощущал, как что-то мешает в кармане. Дотянулся наконец, сунул руку, нащупал… Вытащил… Это был подаренный Вялым кноп. Плетеный шарик, твердые ступни и ладошки на коротких веревочках.
Гриша сел. Поднял кнопа за голову.
– Врун, – шепотом сказал он. – Изменщик…
То ли кнопу сказал, то ли Вялому. Веревочный «головастик» слабо качнул ножкой. Что с ним было делать? После всего, что случилось, Гриша не смог бы его видеть. Оставалось одно – за борт.
Гриша выбрался на палубу. Очень быстро сгущалась темнота, звезды были похожи на дрожащих серебряных жуков. Старый, очень тонкий месяц готовился утонуть в океане. Он был похож на кораблик медно-красного цвета. Не такой он был, как над Туренью, а совсем запрокинутый на спину – оба рога одинаково торчали вверх…
Гриша пошел на то место, откуда утром увел его доктор. Рядом не было никого. Светил над входом в кормовую надстройку слабый фонарь. Гриша вытащил из кармана кнопа. Вот сейчас – взять да и кинуть, и одной тяжестью на душе станет меньше… Стеклянные глаза-бусинки по-живому сверкнули в желтом свете. Ручки-ножки задрыгались: «Не надо… Я же ни при чем…»
Он ведь и правда был ни при чем. Не виноват в том, что смастерил его именно Семен Вялый. Он, этот кноп, был сам по себе и… может быть, он и правда был живой. По-своему… Тоже что-то чувствовал, чего-то хотел, чего-то боялся…
– Не бойся… – хмуро сказал Гриша. – Не брошу…
Он решил, что завтра поднимется на марс и привяжет кнопа под решетчатым настилом. Никто его, маленького, там и не заметит. Пусть живет плетеный головастик на высоте, смотрит оттуда на океан. Это будет его судьба…
Месяц почти утонул, светились только два медных кончика. Будто сами по себе жили в темноте.
Кто-то подошел, стал рядом с Гришей.
– Я посылал за тобой матроса, да он не сыскал, – сказал Николай Константинович Гарцунов. – Я уж затревожился: не случилось ли чего.
«А вы его, матроса-то, отхлещите, как Вялого…» – чуть не вырвалось у Гриши. Но он только повел плечом.
– Что ты здесь делаешь? – помолчав, спросил Гарцунов.
– Стою…
– Да… Я вижу, у тебя несладко на душе, не так ли?
Гриша опять повел плечом. Гарцунов сказал с задавленным недовольством:
– Ты все-таки ответь… когда спрашивает командир.
– Я не знаю, что отвечать… Ну да, несладко… – и чуть не добавил: «Ну и что дальше?»
– Не знал я, что у тебя столь чувствительная натура… Видимо, я виноват: взявши в плавание, не уделял тебе должного внимания, мало беседовал с тобой… – скомканно выговорил Гарцунов. – Учту на будущее…
– Не надо… Николай Константинович… – Секунду назад Гриша не думал говорить такое, и вдруг вырвалось само собой.
– Что… не надо, Гриша?
– Учитывать это… будущее… Я ведь все равно не пойду в Корпус.
– Вот как? – помолчав, сказал командир брига.
Гриша то ли выдохнул «да», то ли просто вздохнул. Во рту с утра оставался еще слабый запах мяты.
– А позволь узнать, отчего такое решение? – вполголоса спросил Гарцунов.
– Я… не знаю, как сразу объяснить. От многого…
– Понимаю… Это многое накопилось и теперь превратилось в опасение. Ты признался вчера, что у тебя после шквала явился страх перед океаном… Но ведь это преодолимо. Сперва такое случается иногда и со взрослыми моряками, а потом приходит привычка. Главное в море – делать свое дело, и страх пропадает. И у тебя будет так же. Ты же не трус…
– Я про тот страх теперь и не думаю. Не в нем дело…
– Так в чем же?
– В том… что было сегодня, – через силу сказал Гриша.
Капитан помолчал, стараясь (или делая вид, что старается) со всей серьезностью проникнуть в Гришины слова. Наконец сказал:
