— Ну, чего же вы! У нее же все правильно нарисовано! Сами выпросили мой портрет, где я в сугробе, а теперь…
И Герман Ильич сразу соглашался.
— Ты справедлив в своей мудрой непосредственности. Абсолютнейшим образом справедлив…
А Лика удивлялась: «Почему мне однажды показалось, что он похож на дурака Феодосия?»
И снова пришло лето, и в день солнцестояния Лика в очередной раз появилась во дворе Чикишевых. Чтобы увидеть там «это несносное существо, с которым сплошные недоразумения».
Существо получило в подарок серебряную монету достоинством в полтора евро. На одной стороне был трехмачтовый многопушечный фрегат, на другой — непонятный герб — солнце и какие-то ветки.
— Что за страна? — спросил Андрюшка, сунувшись носом к монете.
— Спорить могу, что Гваделупа, — сказал Ваня. Он, конечно, не думал так. Просто сумрачно пошутил. Но…
— В самом деле, — согласилась высокая и симпатичная девочка Лика. — Французская территория, остров Гваделупа. Вот, написано… Это мне отдал Тимка Бруклин из нашего класса…
— Он был на Гваделупе? — удивился Тростик.
— Нет, монету его отец привез из Франции. Евро чеканят в разных странах, а ходят они по всему свету, без границ. Вот эта денежка и попала в Европу с Карибского моря.
…Глубоко оттиснутые буквы не оставляли сомнений: GUADELOUPE. Ваня обмяк.
Никель шепотом попросил Тростика:
— Можно я подержу?
Взял монету, шагнул назад, позвал негромко:
— Ваня, посмотри…
— Посмотрел уже…
— Ты посмотри еще. Ведь красивая же. Значит, ничего страшного нет в таком совпадении. От красоты не бывает несчастий. Бывает наоборот…
От шепота его сперва прошел по Ване тревожный холодок, но сразу — пушистое тепло.
В самом деле, зачем он изводит себя непонятными страхами? С какой стати? Ведь ничего же плохого не случилось!.. То есть был дурак Квакер, но о нем-то сейчас думалось без всякой боязни… Зато сколько за один день хороших встреч!
Он посмотрел на Лорку. Она улыбнулась в ответ.
А день — самый длинный в этом году — сверкал солнечными бликами, шелестел кленами, курчавился в высоте белыми облаками. И до конца его было еще далеко…
Когда Ваня вернулся после всех приключений и знакомств, хозяин квартиры был уже дома. Лариса Олеговна значительно сказала: — Иди поздоровайся с дедушкой. Вы сегодня еще не виделись…
Ваня кивнул. И пошел. По широченному, с нишами и поворотами, коридору. Лариса Олеговна шла следом и говорила:
— Он уехал, когда ты еще спал, у них с самого утра какие-то совещания и летучки, а потом ученый совет, потому что на днях почти все руководство разъезжается в отпуска: кто на свои ректорские дачи, а кто на заморские курорты, и только
Ваня набрал скорость, чтобы оторваться от собеседницы…
Дверь в кабинет была распахнута. Профессор Евграфов сидел посреди комнаты в нелепой, но любимой позе. Поперек кресла. Согнутые ноги в шлепанцах свисали с пухлого подлокотника, а в другой подлокотник профессор упирался поясницей. Правую руку он возложил на спинку кресла, а в левой держал листы — похоже, что недавно взятые из принтера.
— Здрасте, Константин Мак… Матвеевич, — слегка дурашливо сказал Ваня с порога. Он позволял себе иногда так подшучивать: называть (или «чуть не называть») деда Константином Макарычем — как в рассказе Чехова про Ваньку Жукова. Ведь Ваня мог бы и сам оказаться Жуковым — если бы мама настояла, чтобы сына записали под ее фамилией. Однако настоял папа.
«Что такое Жуков? Ну ладно, ну маршал… А Повилика — старинная фамилия представителей русской интеллигенции…»
«Представитель… — сдержанно негодовала мама. — Ты даже не знаешь в точности, кем был твой прадед!»
«Потому и не знаю, что он был интеллигентом. В тридцатых годах их, голубчиков, первыми отправляли на лесоповалы… Тем не менее известно, что он писал музыку. Даже в лагере…»
Ваня стал Повиликой. Иногда казалось, что Жукову жилось бы проще, без всяких там перевираний и подначек (были даже и учительские шуточки: «Языком не мели-ка, милый друг Повилика…»). Но в общем-то он привык. По крайней мере ни с кем не спутают… Про это у Вани как-то зашел разговор с дедом — профессором. Тогда тот и спросил: «А сам-то ты Чехова читал? Или знаешь про несчастного Ваньку понаслышке?» Ваня сделал вид, что обиделся. Сообщил, что не только читал, но даже учил рассказ наизусть, почти целиком. В третьем классе. Для выступления на посвященном Антону Павловичу утреннике. И не выдержал, хихикнул:
«Милый дедушка Константин Матвеич… то есть Макарыч… Сделай божецкую милость…» — Посмеялись тогда…
Сейчас профессор благосклонно глянул поверх бумаг.
— Здравствуй, племя младое… Знаешь, что такое Большой адронный коллайдер?
— Не-а, — беспечно отозвался Ваня. — Мы не проходили… — И добавил из вежливости: — А что это?
