Его лицо расплылось в довольной ухмылке. Не найти человека, которого Беррин ненавидел бы больше, чем шаха Мурада. Десять лет назад Мурад приказал перерезать всю благородную семью Беррина, потому что она поддержала официального наследника, Селима. Напавшие на вотчину Беррина забадары бросили тела его братьев гнить в канаве. Они изнасиловали его мать и прибили ее к двери поместья. Его сестрам ночью удалось сбежать, но больше он ничего о них не слышал. В тот день Беррину тоже захотелось умереть, но не раньше, чем он отомстит. К сожалению, я не мог убить шаха без благословения императора, но собирался немного облегчить боль Беррина.
В сад, неся кальян, вошел Джауз, чья лысина поблескивала на свету. Что таится за этими греховными удовольствиями?
Он сел подле меня; пахло от него оливковым маслом, которым он, похоже, натер лысину.
– Я знаю, ты не любишь кальян, так что я не буду курить у тебя на глазах. – Он поставил кальян за спиной.
– Джауз, ты можешь делать что пожелаешь, я не стану тебя осуждать. Ты и сам это прекрасно знаешь.
– Ночь была долгой. Нам всем нужно расслабиться. Найти какие-нибудь удовольствия посреди огня.
– И какие же удовольствия любишь ты? Не считая кальяна.
– Все, Великий магистр. Я ни в чем себе не отказываю.
На кедре в центре сада порхали и плясали разноцветные птицы.
– Ты ничем не отличаешься от этих птиц, – сказал я, – если не знаешь, что хорошо, а что плохо.
Он засмеялся так, что затрясся живот. Будто я пошутил.
– Мои единоверцы считают, что у каждой души есть только одна жизнь, прежде чем она возвращается к единой, невидимой душе, которую мы зовем Колесом. А до возвращения лучше получить от жизни максимум.
Его дурацкая религия меня не интересовала. Но самого Джауза я готов был терпеть всегда. Я кивнул и притворился, что мне есть до этого дело.
– И почему же вы называете это Колесом?
– Потому что колесо никогда не прекращает свой круговорот, как жизнь и смерть, а мы – лишь спицы в этом колесе, отдельные, но все же часть целого.
– Если все мы одинаковые, тогда наши действия, хорошие или плохие, не играют роли.
– Тысячу лет назад в Шелковых землях упал метеорит. Погибли почти все. Есть ли этому метеориту дело до того, что есть добро, а что есть зло?
– Очевидно, нет, но метеорит – это просто камень.
Дело есть тому, кто его направил.
– Кратер в тысячу миль – это наша священная земля. И нефрит, из которого мы делаем наших идолов, добывается там. – Джауз вытащил нефритового идола из кармана. Он был пылающе-зеленым, как глаза Ашеры. Где же она? – Это всегда напоминает, что мы все – лишь спицы в Колесе.
Я никогда не слышал большего бреда. Даже в богине латиан больше смысла. По крайней мере, они поклоняются тому, что имеет форму. А этот нефритовый идол – просто кусок камня.
В сад вошел Беррин. За ним толпились мужчины, женщины, дети и младенцы – все в шелках, парче и драгоценностях. Я никогда не видел столько роскоши в одной семье, а я покорил несколько царств.
Передо мной собрался царственный дом Селуков. Вокруг черной стеной стояли паладины. Они вытолкали шаха вперед.
Шах Мурад был в ночной сорочке, по-сирмянски мешковатой. Я не думал, что рассказ Беррина, будто шах проспал всю битву, правдив, но, похоже, так оно и было. Какое разочарование – увидеть великого царя в таком неряшливом виде, воняющим, словно уличный попрошайка.
– Приведи его сюда.
Я усадил шаха на кресло рядом с моим, у которого был прислонен меч. Шах не сводил с меня темных, полных ярости глаз.
– Развяжи ему руки.
Я надеялся, что он схватит мой меч и попытается перерезать мне горло, дав повод его убить. Император не сможет меня обвинить. Но он просто сложил руки на коленях и злобно уставился на меня.
Гарем и дети, стоящие на траве, склонили головы. Они до сих пор почитали плененного шаха. Я подавил смешок.
– У тебя прекрасная семья, шах Мурад, – сказал я. Конечно же, он понимал по-крестески. – Красивые женщины с глазами и волосами всех оттенков, как самые драгоценные сокровища в мире.
Я улыбнулся одному из десятка ребятишек. Девчонка с румяными щеками была возраста Элли, когда я в последний раз ее видел.
– Только взгляни на нее. – Я махнул девочке, и она надула щечки и мило улыбнулась. – Сокровище, божий дар. Все твои дети выглядят как божественные сокровища.
Я посмотрел на девочку постарше, с прекрасным лицом под красным шарфом.
– А девочки – прямо зрелые жемчужины. Но у твоих поэтов наверняка найдутся и более цветистые слова, чтобы их описать.
Шах не переставал злобно смотреть на меня; его побагровевшее, как раскаленный металл, лицо излучало ярость.
На мальчиках постарше были белые жилеты, расшитые жемчугом и рубинами.
– А принцы – прямо как из легенд. Высокие и мускулистые, с волевыми подбородками и точеными носами. – Я повернул голову в сторону пылающего лица шаха. – Да ты и сам – настоящий сын Селука. Я вижу перед собой семью, которая вызовет зависть даже у нашего императора. Представляешь, как чувствую себя я, человек, у которого никого нет?
Шах подался вперед и посмотрел на свою семью, его дыхание участилось.
