Через два дня Меснера обнаружили. Мне позвонили из военной полиции Сопота и сообщили, что кока нашли в кювете по дороге в Данциг. Он попытался с помощью «люгера» свести счеты с жизнью, но сумел только ослепить себя навсегда. Сообщили также, что если я пожелаю допросить беглеца, то найду его в муниципальной больнице.
Капитан предложил мне допросить Меснера, пока он находится в шоке. Я сразу, же отправился в Сопот. День был жарким и влажным. Когда я прибыл в курортный городок, небо заволокло штормовыми тучами. Над бухтой полыхали молнии, за которыми следовали громовые раскаты. Больничные запахи дезинфекции и эфира, бессловесные перемещения сотрудников в белых халатах, понимание без слов медсестрой цели моего прихода; молнии, гром и липкая влажность – все это производило впечатление, будто я сам нахожусь на исходе жизни. Медсестра повела меня вверх по лестнице в палату, где лежал кок. Окно в нее было открыто, и занавески раздувались ветром, как паруса. Эхо от раскатов грома отражалось от стен палаты. Меснер лежал на простыне совершенно апатичный, вытянувшийся, как мертвец. Он был в полном сознании. Невидящие глаза кока налились кровью, а веки распухли. Повязка из белого бинта на его голове прикрывала два крохотных отверстия на висках. Я почувствовал, как меня переполняет жалость к человеку, решившемуся на самоубийство, но не нашедшему в себе мужества отвечать за свои поступки.
Когда я сел рядом с пациентом, ожидая его признаний, казалось, что шторм посылает громы и молнии именно в эту палату. Раскаты грома звучали с неумолимой последовательностью, как будто на суше производились атаки на конвои. Меснер долго молчал. Я видел, как его незрячие глазные яблоки вращаются под распухшими веками. Видел, как медленно вытекают из прорезей его глаз слезы. Сначала они были очень скупыми, но затем он не мог больше сдерживаться и зарыдал. Слезы превратили мужчину в мальчишку.
Грохот шторма достиг апогея, когда мальчишка, не поднимаясь с подушки, молил о прощении и звал свою маму. Я не мог помочь коку, и, начиная с этого времени, он не смог бы помочь и самому себе. Никогда больше он не увидит вспышки молнии, облака на небе, дождь, восход или заход солнца. Никогда не увидит лица матери или улыбку девушки.
Когда гроза прошла, я попросил врача пригласить стенографистку. Она присела на кровать в ногах пациента с блокнотом на коленях, взволнованная и смущенная. Меснер не мог увидеть ее – ни ее светлых волос, ни прекрасных голубых глаз. Он охотно отвечал на мои вопросы. В конце допроса кок выпалил:
– Герр лейтенант, я не преступник, я ничего не хотел красть!
– Зачем тогда утаивал продукты и продавал их на черном рынке? Зачем ты украл у своих товарищей фотоаппарат и форму? Более того, зачем вломился в чужой дом и магазин?
– Вы не поверите, но это правда: я хотел, чтобы меня арестовали. Я считал, что это поможет мне избежать войны. Мне не нравится эта война, герр лейтенант.
– Ты говоришь ерунду, Меснер, – сказал я в изумлении. – Зачем ты убежал тогда после суда товарищей? И почему стал снова воровать?
– Мои приятели лгали, герр лейтенант. Они сами меняли фотоаппарат и форму на кофе, шоколад и сигареты, а также на продукты, которые я приобрел в Данциге и Сопоте. Поверьте мне. Я поступал так только из-за недоедания.
– Пусть так, но почему ты хотел лишить себя жизни? Я не могу понять мотивов твоего поведения, Меснер.
– Я был в отчаянии. Мне хотелось кончить жизнь самоубийством. Я совершенно потерял голову. Со мной все кончено.
– Ты прав. Теперь тебе никто не поможет. Теперь тебе лучше помолиться во искупление души.
– Герр лейтенант, я не буду молиться даже сейчас. Я не верю в Бога. Я верю в коммунизм. Мой отец был коммунистом и погиб за веру во время Спартаковской революции{3}. Вот почему я осуждаю войну. Молиться бесполезно.
Я глядел на него с изумлением. Меня взяла оторопь от таких речей. Мне казалось, что кок спятил. Поскольку сделанных Меснером признаний было достаточно, я попросил девушку не стенографировать его последнее заявление. Отпечатанная стенограмма была отправлена на лайнер. Я не хотел, чтобы существование Меснера было более жалким, чем оно есть, но был убежден, что этот человек на самом деле сошел с ума. После допроса я закрыл окно и задернул занавески.
За этим инцидентом последовали дни бурной деятельности. Я завершил свои административные дела, а капитан отправил в отпуск команду лодки. Наши подводники должны были встретиться снова в Киле. К тому времени «У-612» уже уйдет в прошлое.