Человек в клетке умер недавно: внешних признаков гниения не было, и птицы еще не выклевали ему глаза. Рингил знал, что такое иной раз случается до того, как в приговоренном угаснут последние искорки жизни. Вообще труп выглядел пугающе живым. Не считая головы, свесившейся на грудь и болтавшейся туда-сюда, будто шея без костей, тело стояло прямо – его удерживал стальной кол. Если взглянуть искоса и забыть про испятнанную робу узника, желтоватую, длиной до лодыжек, он выглядел почти как солдат на дежурстве, который разминает затекшую от долгого стояния на посту шею. Даже кол, торчащий из окровавленной ткани за правым плечом, почти казался рукоятью меча, висящего в ножнах на спине.
Рингил против собственной воли приблизился на пару шагов, чтобы через изогнутые прутья разглядеть лицо. Солнце оказалось за головой трупа и породило мягкое сияние вокруг нее. Он поморщился, заглянув в застывшие глаза.
– Чего уставился?
Рингил попятился, напрягшись от неожиданности. Труп поднял голову, сзади по-прежнему освещаемую солнцем, не спуская с него мертвых глаз. Обнажил в ухмылке почерневшие зубы. За ними мелькнул иссохший лоскут языка.
– Да-да, ты. Я с тобой разговариваю, красавчик. Прошлым вечером, в своем уютном доме, ты был очень смелым, мать твою. А теперь что?
Рингил стиснул зубы. Глубоко вдохнул через нос. Ему показалось, что он уловил едва ощутимый, тошнотворно-сладкий запах склепа.
– Кто ты?
Труп ухмыльнулся.
– А ты еще не понял?
Рука Рингила плавно скользнула к плечу, к рукояти Друга Воронов. Ухмылка мертвеца сделалась нечеловечески широким оскалом.
– Да ладно тебе, Гил. Это отходняк после кринзанца. Сам знаешь.
И все исчезло.
Труп на колу умолк и замер, свесив голову на грудь. Свет осеннего солнца лился из-за его плеча, пронизывал клетку и бросал на лицо Рингила тени прутьев. Он судорожно и глубоко вздохнул, опустил руку. Нервно огляделся: за ним никто не наблюдал.
Впрочем, почти никто.
– Ох, господин, он был мужем моей дочери. – Рядом появилась закутанная в шаль болотная жительница – одна из гадалок, что работали в углу двора. Ее окружал запах соли и влаги, а рука была протянута в ожидании монеты. Рингил опознал в ней ровесницу Ишиль, но жизнь на болотах превратила эту женщину в каргу. Свойственные тамошним обитателям изящные черты еще не стерлись полностью, но протянутая рука уже была узловатой и морщинистой от возраста, а голос – надтреснутым, грубым. – Постигло нас горе, оставил он девять голодных ртов, мою овдовевшую дочь и ее восемь малышей, и никто помочь не в силах, кроме…
– Как его звали?
– Звали его, э-э, Фердин.
Краем глаза Рингил заметил, как мертвец уверенно, пусть и чуть устало помотал опущенной головой… Или ему показалось?
– Ладно. – Не обращая внимания на протянутую руку, он указал на расстеленное возле стены одеяло, и старуха на него уселась. – Мною овладело любопытство, хозяйка. Ты не могла бы мне погадать?
– О да, мой господин. Всего лишь… – Она окинула его взглядом. – Семь… флоринов, и я брошу для вас гадательные кости.
– Семь флоринов, да? – Это был почти грабеж средь бела дня.
Женщина выпростала из-под шали грязную обожженную солнцем руку. Коснулась длинной вены на запястье.
– Кровь, которая течет в этих жилах, принадлежит болотным кланам Уширина, детям Ниминет и Йолара. Я тебе не какая-нибудь дешевая гадалка из торговых рядов Строва.
– Что не дешевая – это точно.
Все было тщетно – предсказательница оседлала любимого конька, и теперь ничто не могло ей воспрепятствовать. На глазах у Рингила она вытащила из-под шали другую руку и скрестила запястья перед собой, полусогнутыми ладонями вверх.
– Я знаю свою родословную на восемьдесят шесть поколений назад, и она чиста – мои предки были из тех, кого брали в супруги олдрейны. У меня есть дар. Грядущее открывается мне, и загадок в нем не больше, чем в том, что уже свершилось.
– Хм. Жаль, что ты не бросила кости для своего зятя, верно? – Рингил кивком указал на труп. – Кое-какие подсказки о грядущем ему бы пришлись кстати, да?
Это ее проняло. Она прищурилась и взглянула с ненавистью. Ничего удивительного, Рингил этому почти обрадовался. За вычурным, рассчитанным на толпу обликом и причудливыми выходками у истинных болотников прятался тонкий хребет гордости, которой почти лишились прочие наомские кланы. Они жили за пределами города не только в физическом смысле, что порождало особую независимость. К внешним проявлениям богатства и политической власти они относились с подчеркнутым отсутствием уважения. Этим качеством Рингил восхищался, в отличие от остального – по сути, довольно неряшливого и омерзительного культурного похмелья тех времен, когда наомцы еще не переселились в города. Подростком он часто мечтал, приходя в себя после очередной выволочки от Гингрена или наставников, как сбежит на болота и будет там жить с местными. Ему нередко случалось заметить над равниной мерцающие огни их стоянок, и он чувствовал расстояние, свободу под открытым небом, которые они обещали – словом, вел себя как любой другой ребенок.
