Заметив, что Адаза, кажется, замолчал надолго, бродяги загомонили:
– А стихи? Ты обещал стихи!
Но архитектор не отвечал, и тогда один из них, подняв в воздух руку с зажатой в ней бутылкой, заявил:
– Я могу стихи почитать.
Он был слеп на один глаз, но другой ярко блестел в отсветах пламени.
– Валяй! – сказали ему.
– И чтобы там было про женщин.
– И про звезды!
Одноглазый отхлебнул еще вина и произнес:
Потом замолчал и уставился на собутыльников, желая убедиться, что они его слушают. Издалека послышался собачий лай. Одноглазый продолжил читать стихи:
– И все?
– Про женщину там разве было?
– А про звезды?
– Да что вы понимаете в поэзии!
Собачий лай стал громче, и все посмотрели в ту сторону, откуда он приближался. Среди развалин крепостной стены показалось несколько собак. Одна из них, белая, держалась позади. При свете полной луны тени животных сплетались друг с другом. Подойдя поближе, собаки стали тыкаться носами в руки пьянчужек, обнюхивать все вокруг и вскоре нашли кости, которые бездомные для них оставили. Белая собака ждала поодаль.
Одноглазый не обратил на собак внимания. Он приложился к бутылке, потом встал.
– Пойду отолью, а после еще вам стихи почитаю.
Никто ему не ответил.
Я тоже отхлебнул вина, встал и пошел за одноглазым. Крепостная стена, осиянная лунным светом, уходила вдаль, казалась бесконечной. В этой части города ничего не было, кроме стены, звезд и костра. Небо становилось все шире. Один из пьянчуг высоким, резким голосом затянул песню:
Подойдя к нише в стене, одноглазый остановился, покачиваясь и пытаясь расстегнуть ширинку. Я подскочил к нему, толкнул в нишу и зажал рот. Выхватил свой стальной нож, взмахнул им в воздухе и приставил к горлу одноглазого. Тот не мог понять, что происходит. Вылезший из орбит глаз блестел в лунном свете. Выражение лица было скорее изумленным, чем испуганным. Наяву это с ним стряслось или во сне? Он силился вспомнить, кто я, потом – где мы находимся и, наконец, кто такой он сам. Если бы издалека не доносилась песня, он мог бы подумать, что давно умер, а теперь вдруг очнулся на кладбище. Он и так был невелик ростом, а тут, придавленный моим весом и прижатый к стене, совсем съежился. Я еще раз взмахнул ножом:
– Не вздумай кричать! Я хочу кое-что спросить у тебя.
Я немного отодвинулся от одноглазого, разжал руку, которой держал его за горло, а нож поднял повыше, к его глазу.
– Пожалуйста, не убивай меня, я отдам тебе, что наворовал! – прошептал он. Пахло от него вином и чем-то затхлым. Я слышал, как бьется его сердце.
– Я хочу у тебя кое-что спросить. Ты должен сказать мне правду.
Он кивнул:
– Клянусь, не солгу!
Я не спросил его, почему он все еще цепляется за жизнь, почему не вырыл себе в какой-нибудь мусорной куче могилу и не сгинул в ней со своим единственным глазом и затхлым запахом. Вместо этого я проговорил:
– От кого ты услышал стихи, которые недавно прочел?
Его глаз блеснул и погас.
– Я сделал что-то, чего не должен был делать? – спросил он, запинаясь.
– Ты не должен был рождаться на свет. Отвечай: от кого услышал стихи?
Этот простой вопрос требовал простого ответа, но из-за маячившего перед единственным глазом острия мысли его совсем смешались.
– Это стихи учителя, который преподавал нам в начальной школе, – пробормотал он.
Вот и вся тайна его жизни. Он сказал все, что мне нужно было знать.
– Где ты учился, в деревне Карапынар?
Лицо одноглазого просветлело:
– Да, я из Карапынара. Наш учитель приехал из Стамбула…
Я не позволил ему договорить. Схватил за горло и прижал к стене:
– Не говори о нем ни слова, не оскверняй его имя своим поганым ртом! Не об учителе говори, а о своей деревне.
Одноглазый прикоснулся слабыми пальцами к моему запястью и умоляюще посмотрел на меня. Что за беда с ним приключилась, что он сделал не так? На лбу выступил пот, из угла рта стекала струйка слюны. Он уже почти не мог дышать, когда я ослабил хватку и отпустил его шею. И сам заговорил вместо него:
