В ноябре 1992 года Лем снова поддел церковь: «У нас полная дезориентация, в некоторым смысле у нас слишком много свободы… Исключая нового цензора – церковного, – можно все, а если можно все, то ничего нельзя <…>». И добавил, что в Польше кругом одна глупость. «Раньше мы эту глупость относили на счет Москвы: „Это они сделали, они придумали“. А теперь?»[1251] 9 апреля 1993 года Лем прошелся по бывшим диссидентам, заявив, что кое-кто, борясь с «большевией», сам впитал в себя ее черты, только теперь вместо марксизма применяются так называемые христианские ценности, которые норовят воплотить в форме нового тоталитаризма (прозорливое замечание, учитывая грядущую эволюцию партии «Право и справедливость»). На это ему ответили в одном из католических органов, обвинив самого Лема и ему подобных интеллигентов в стремлении навязать «просвещенный тоталитаризм» образца «Нового прекрасного мира»[1252]. К январю 1997 года отношения писателя с редколлегией «Тыгодника повшехного» так накалились, что Лем задумался о новом уходе из-за «антидемократической поддержки добродетели насилием»[1253]. Наконец, 22 апреля 1997 года это случилось. Поводом стал критический отзыв 39-летнего шефа отдела религии еженедельника, ксёндза Януша Поневерского, на текст Лема об абортах. В результате писатель отказался от постоянной рубрики в газете[1254].
В сентябре 1993 года, незадолго до очередного дня рождения, у Лема взяла интервью «Политика», в то время считавшаяся уже не островком либерализма в однопартийной диктатуре, а журналом посткоммунистов. Теперь Лем бил в колокола по поводу доступности информации. Раньше люди могли не знать о каких-то злодеяниях (или делать вид, что не знают), а теперь этим уже не отговоришься. Регулярно наблюдая за кровавыми зрелищами по телевизору (например, в репортажах из Сомали и бывшей Югославии), люди привыкают к ним и перестают воспринимать как нечто недопустимое[1255]. Вообще относительно Боснийской войны Лем держался радикальной позиции: «Разбомбить Белград, разбомбить Загреб, тогда закончится война». А кому разбомбить? НАТО, конечно. Больше-то некому. Поэтому он негодовал на бездействие этого блока, мрачно пророча, что, даже если Польшу туда примут, толку будет мало[1256]. Отсюда бралась его позднейшая поддержка Иракской войны.
Издательские дела шли своим чередом. В 1993 году российское издательство «Текст» начало публиковать собрание сочинений Лема, в которое вошли вещи, ранее не выходившие на русском языке. В июне 1993 года Польское объединение книгоиздателей опубликовало новый сборник Лема «О полезности дракона», по традиции составленный из двух-трех новых произведений и большого числа старых. В данном случае новые вещи были представлены одноименным рассказом (которому как раз стукнуло десять лет, но в Польше он еще не выходил) и «Загадкой», опубликованной пока только на страницах периодической печати. Кроме того, в сборник вошли: «Друг», «Темнота и плесень», «Альбатрос», «Молот», «Из воспоминаний Ийона Тихого. I», «Правда», «Ананке» и «137 секунд». В начале 1994 года в Варшаве издали даже «Человека с Марса». Ажиотажа повесть не вызвала. В «Жиче Варшавы» 32-летний писатель-фантаст Яцек Инглёт в краткой заметке указал, что ученическая повесть Лема содержит некоторые дежурные для него мотивы[1257], а Ян Гондович в «Новых ксёнжках» отметил, что фабула повести снабжена восточногалицийским подсознанием: получилось дитя «Венеры в мехах» Леопольда фон Захер-Мазоха и «Человека-невидимки» Уэллса. Кроме того, по мнению Гондовича, в повести видны предпосылки поворота Лема в сторону соцреализма – это дегуманизация пришельца и отношение к нему как к врагу, что характеризовало литературу тоталитаризма[1258]. В одной из провинциальных газет отметили, что повесть проигнорировали, потому что большинство считают Лема реликтом давней эпохи – он скорее был, чем есть[1259].
