Для раскрутки «Мгновения» издательство развернуло крупнейшую в своей истории рекламную кампанию: наряду с текстами профессиональных «лемологов» и бесчисленными интервью газеты самого широкого профиля украсили аналитические статьи и заметки с кратким содержанием книги и рекомендациями к прочтению; реклама появилась на билбордах и плакатах, а «Выдавництво литерацке» через газеты и интернет устраивало конкурсы на знание творчества Лема с раздачей книг. Кроме того, за несколько месяцев до публикации сборника издательство провело в Кракове конференцию по Лему. Итог: 10 000 экземпляров распродали в течение двух недель еще до официальной презентации[1342]. «<…> Писатель критически высказывается о всевластии потребительства и, как можно предполагать, о механизмах рыночной манипуляции. Тем временем раскрутка „Мгновения“ производится именно такими, поистине современными методами», – подметил в «Твурчости» 39-летний культурный антрополог и автор детективных повестей Мариуш Чубай[1343]. На фоне вала восторженных отзывов диссонансом прозвучала статья 36-летнего писателя-фантаста и журналиста правого толка Рафала Земкевича, который написал, что Лем при всей своей неприязни к научной фантастике (несомненно, из-за ее плохой репутации, всю жизнь бросавшей тень на писателя в Польше) следует стереотипному взгляду представителей этого жанра на прогресс, который якобы движется сугубо благодаря научным открытиям, в то время как подлинным мотором цивилизации является экономика, стимулируемая спросом. «SF гордится, что предсказала космические полеты и спутники. Но стыдливо умалчивает, что ни один из ее авторов не предвидел расцвета компьютерной сети. Наверняка потому, что этого расцвета не ожидали и сами создатели компьютеров. Зачем кому-то дома компьютер и зачем кому-то сеть, если ты не институт? А затем, например, чтобы, если уж говорить прямо, рассматривать голых баб – именно для этого чаще всего заходят в интернет. Никому из пишущих ученых такой подход к компьютерам не пришел в голову, да и не мог прийти»[1344]. «Несомненно, эта книга подводит итоги. Лем прощается в ней со своими оптимистическими прогнозами, которые давал в 50-е и 60-е годы», – написали в «Тыгоднике Солидарность». О том же высказался и Чубай: «Станислав Лем – больше не катастрофист <…> но и не технофил. В лучшем случае его можно назвать футуростоиком. И одновременно техноскептиком, витающим в межпланетном пространстве»[1345].
13 апреля 2000 года Щепаньский записал: «В „Газете выборчей“ мой текст о Катыни. Годовщина Катыни отмечается по всей стране. По ТВ с утра памятные торжества. Правительство, армия, Катынские Семьи, общественные организации. Знамена, барабаны, речи. Трудно поверить, что прошло уже 60 лет. И что 60 лет нужно было этого ждать – слов правды»[1346]. 60 лет пришлось ждать слов правды не только о катынском расстреле, но и о погроме в Едвабне. В том же 2000 году бывший диссидент Ян Томаш Гросс, собрав воспоминания евреев, которые пережили Холокост в восточных регионах Польши, издал книгу «Соседи: история уничтожения еврейского местечка». Она произвела эффект разорвавшейся бомбы – ведь Гросс ни много ни мало заявил о соучастии многих поляков в уничтожении евреев. Правые неистовствовали, клир негодовал, а книга, хотя и подверглась критике со стороны историков, вышла в финал литературной премии Нике. Страсти разгорелись такие, что в предательстве обвиняли даже эталонных патриотов, осмелившихся допустить правоту Гросса. Например, под каток попал многолетний шеф польской редакции радио «Свободная Европа» Ян Новак-Езёранский, которого лидер польской эмиграции в США Эдвард Москаль обвинил в сотрудничестве с нацистами и в торговле имуществом убитых евреев. «И это тот самый Москаль, который обе оккупации просидел в мягком кресле в Чикаго», – прокомментировал Щепаньский, тут же опубликовавший в «Газете выборчей» протест против таких измышлений[1347]. Институт национальной памяти, до того занимавшийся изучением преступлений нацизма и сталинизма на польских землях, начал расследование, по итогам которого опроверг некоторые утверждения Гросса (например, касательно числа жертв), однако признал его главный вывод: убийцами евреев в Едвабне были поляки, а не немцы[1348]. Для Лема все произошедшее явилось очередным доказательством порочности польского епископата: «На торжества в Едвабне приехал представитель немецких кардиналов, присутствовал глава польской евангелической церкви, были раввины, был ксёндз Бонецкий (я хорошо его знаю, он крестил мою внучку), наконец, были еще какие-то ветхозаветники, а вот представители польского епископата закрылись в Варшаве и не хотели иметь с этим ничего общего. И меня не удивляет, что Res Publica Nowa написала, будто примас был эндеком, а его отсутствие в Едвабне – просто скандал. Я с этим согласен»[1349].
