Макс подумал, что это должно бы причинить ему боль, но с удивлением констатировал, что ничего подобного не испытывает. Подумал еще, что Дженет, вероятно, страдает и не хочет, чтобы он это заметил, но, не в силах скрыть переживания, страдает от этого вдвойне. Тогда он решил сказать что-нибудь такое, чтобы придать ей бодрости, и весело воскликнул, что ему с ней было очень хорошо и что это одна из причин, по которой он будет думать об Англии с симпатией, и единственная причина, почему он сохранит в памяти Шотландию. Эффект, однако, был противоположный. Дженет отступила на шаг, открыла рот, обнажив свои великолепные зубы так, что все вокруг засверкало. Макс полагал, она смеется, но, прежде чем успел ответить на улыбку, понял, что у нее перехватило дыхание. Продолжалось это долго, и зрелище было не из приятных. Когда все прошло и Дженет вернулась к своей тихой скорби, он, чтобы отвлечься от того, что только что произошло, указал на пальму в большой зеленой кадке с металлическими обручами и заметил, что похожая стояла в доме у его отца, но в одну из суровых зим, несмотря на все хлопоты, стала желтеть и к весне усохла. Минуту спустя, когда кондуктор прошел вдоль вагончиков с табличкой, возвещающей, что до отхода поезда остается десять минут, он спросил, не посчитала ли бы она за бестактность, если б он предложил ей некую сумму денег, которую положит на ее имя в одном из лондонских банков.
— Не будем об этом, Макс, — прошептала она в ответ и, указав на поезд движением головы, добавила обычным своим голосом: — Мне б не хотелось вскакивать на ходу. Думается, что пора в вагон.
— Да, разумеется, — отозвался он с готовностью и взял ее под локоть. — Что ты собираешься делать в Долджло? — спросил Макс, когда она была уже на ступеньке.
— Я ж тебе говорила: у меня там подруга. Не в самом Долджло, а в двух-трех милях от него, в деревне, — пояснила она.
— Ну и что ты будешь там делать?
— Постараюсь быть как можно больше на воздухе. Там прекрасный климат, может, застану еще ежевику. Будем пить в полдник чай с кексом, а вечером Патрик будет читать Диккенса или Теккерея. Он очень это любит, — произнесла она, всматриваясь в даль мимо его головы своими большими, в это мгновение как бы увеличившимися и слегка косящими глазами.
— Кто это, Патрик?
— Муж Сюзи. Я, пожалуй, пойду.
Он хотел помочь ей внести чемодан, но она запротестовала.
— Прощай, Дженет, — сказал Макс, когда она была уже в вагоне, где отсутствовали купе и лишь вдоль стен тянулись скамейки.
Встав у окна, Дженет опустила раму. Протянула сверху ему руку. Горячую и влажную. Кондуктор крикнул: «Off!» — и поезд тронулся.
Макс отступил на шаг, помахал ей рукой, она смотрела в его сторону, силясь улыбнуться. Смотрела долго-долго, хотя первые вагончики давно уже уехали со станции и Макс расплылся в густеющем воздухе вместе с пальмой, красным зданием вокзала и пеларгониями на подоконниках.
Однако Макс не уехал в Польшу. Ни в тот день, ни на следующий. Он опять занялся своим трактатом и в течение недели не покидал гостиницы. Вступил в борьбу с бумагой, с пером, со своей ненавистью к фон Арниму, с возрастающим отсутствием интереса к теме, к работе, боролся с охлаждением к Гёте и остывающим пристрастием к Шиллеру. Он писал без надежды, и ему казалось: даже если что-то получится, это не будет иметь значения для поэзии, для читателя и для него самого. К этому у него уже не лежало сердце, а через неделю иссякло и терпение. Он забросил седьмую тетрадь на полку и позвонил в бар, попросил подать бутылку водки. Молодой и сильный, но норовистый конь, которого попотчевал арапником ездок, отправившийся на веселую прогулку, стал на дыбы, вскинув копыта в небо, сбросил ездока в канаву, а сам, вместо того чтоб помчаться опрометью — пусть без хозяина, зато на воле, — зарылся мордой в песок и оцепенел.
