Хильда снова хватает корзину, шарит рукой по дну и вынимает лоскутное одеяло, сшитое из кусочков тонкой прозрачной кожицы, младенческой «рубашки».
Старуха кружится вокруг нее завитками тумана. Хильда отмахивается от нее, чувствуя, как туман притупляет ее чутье.
– Уйди, повитуха. Это не твоя забота.
– Ты не защищаешь детей, ты их убиваешь. Ты что, забыла? – Хильдины злые слова бьют точно в цель.
Призрак старухи утекает туманом в детскую комнату. Проскальзывает в закрытый шкаф; три маленьких платья висят на плечиках в темноте, словно призрачные сестрички. Внизу – забытый мешок, небрежно запиханный в угол. Хельга стряхивает с него налипшие песчинки, заглядывает внутрь и понимает, что нашла сокровище – настоящее сокровище, – которое изменит все.
Тюленья голова.
Она знает, что делать. Она превращается в ветерок, шелестит платьями.
Привлеченная этим звуком Хильда врывается в комнату, открывает шкаф, хлопает в ладоши.
–
Питер сидит у камина, наблюдает, как Хильда пакует мешок.
– Стало быть, вот и все…
– Не волнуйся. Все уже позади. – Хильда хочет поцеловать его в губы, но он отворачивается, подставляя ей щеку. Хильда пытается скрыть обиду, но старуха все видит. – Я приду завтра. Помогу прибраться в доме, да?
Питер не отвечает. Он указывает на мешок, который нашел брошенным на причале в ту ночь, когда потерял все.
– Я хочу посмотреть. Мне никогда не хватало смелости заглянуть внутрь.
Хильда прижимает мешок к груди.
– Лучше не надо. Зачем ворошить прошлую боль…
Питер отбирает у нее мешок, открывает его судорожным рывком. Из мешка на него глядит маска – тюленья голова, которую Хильда обещала продать еще годы назад.
Ведьма уходит с полным мешком, но ее подгоняет не радость, а горечь. В мешке – последнее, что осталось от матери и дочери, небрежно умятое.
Старуха нашептывает слова песни на ухо ведьме, песня так похожа на ветер, что Хильда забывает себя, даже на миг забывает о Питере и сама начинает петь:
Слова задают ритм ногам. Невозможно противиться этому ритму.
К берегу Хильда подходит, пританцовывая на ходу.
Я чувствую запах моря. Слышу плеск волн. Хильда изрыгает проклятие и бросает в море одеяльце и маску. Я лечу в воздухе и цепляюсь за все оставшиеся кусочки себя и мамы: кожа и перепонки, нити и волосы, тюлень и море…
Я отчетливо слышу мамины слова, нашу историю, звенящую в шуме ветра.
Как только я падаю в воду – всего один глоток воздуха, ощущавшийся вечностью, – я – снова я. Синерукая девочка с синими плавниками. Мои перепонки режут толщу воды так легко, будто я рыба.
Но я не рыба. Я – это я.
Я точно знаю, что умею еще много всего. Все, что можно представить.
Во мне дремлют мамины волосы и мамина кожа. Ее сила вплетается в мои глаза, в мои руки и ноги, в сердце и пальцы, в живот и кровь. В мои перепонки.
Мама – та нить, что связывает воедино все обличья, которые составляют меня.
Я плыву на спине, слушаю голоса, вплетенные в морские течения.
Я смотрю в ночное небо. Снежинки – как звездная пыль – пляшут в воздухе, щекочут мне нос. Я широко открываю рот. У меня на языке растворяется небо.
Плыть надо долго – и нырять глубоко-глубоко, – чтобы найти маму.
Я кружусь на волнах, слушаю песню ветра. Звенящую в моих костях.
Это моя молитва – колыбельная, что всегда пела мне мама, – бьется пульсом в крови.
Зовет меня домой.
Жизнь заключает в себе смерть. Смерть заключает в себе жизнь.
Сестры приветствуют его дух у ворот, подвывая от смеха. Он не смеется. Он не возмущается, не протестует. Он устал, замкнув тщетный круг времени.
