Становясь Лейдой полностью

– Сегодня, на пристани. Мы видели лодку с таким же именем, как у меня.

Лицо у мамы становится белым, белее снега.

– Ну, конечно. Это ты славно придумал, Питер.

Я кусаю губы. Как она может не знать, откуда взялось мое имя?

– Папа проверял свою лодку, и я увидела что-то странное…

– О боже. Она где-то на траулере. – Мама резко встает и принимается ходить по комнате из угла в угол.

– Не где-то, а прямо на нем.

– Что значит «прямо на нем»?

– Это чехол на всю лодку. Звериная шкура с короткими, гладкими волосками…

– Мерзавец. – Мама как будто выплевывает это слово. Она садится на пол рядом с маской. Я жду ровно минуту и тяну руку к маске. Интересно, что будет, если я надену ее на себя?

– Нет, дитя. Это не игрушка! – Мама отбирает у меня маску. – Лейда, слушай внимательно, что я скажу. – Она берет меня за руки. – Когда придет время, когда твоя мама вернет себе то, что принадлежит ей по праву, заберет с этой проклятой лодки… – Она на миг закрывает глаза. – Тогда, и только тогда, я надену эту маску. Я, а не ты. Forstår du?[70]

Я киваю, не понимая вообще ничего.

Она запускает руку в швейную корзину. Раздвигает катушки и ленты, вынимает розовое лоскутное одеяло. Вытянув руки в стороны, держит его, будто занавес между нами. Я вижу ее лицо сквозь прозрачные розовые лоскутки, сшитые красными нитками. Каждый стежок – словно кровоточащая ранка. Сейчас мама кажется призраком.

– Это твоя защита, дитя. Здесь я и ты – мои волосы, твоя кожа, – сшитые вместе. Навсегда.

Навсегда. Я тяну руку, хочу прикоснуться к призрачной маме по ту сторону занавеса из тонкой кожи, пронизанной швами. Перепонки у меня между пальцами уже вновь отросли.

– Но зачем, мама? Зачем мне защита?

Она чуть отстраняется, сводит руки под подбородком, как для молитвы. Розовое одеяло сминается в складки.

– Это твой безопасный проход. Оно откроет тебе путь ко мне. Если когда-нибудь тебе понадобится меня найти, оно перенесет тебя из этого мира в другой.

У меня по спине растекается холодок. В ушах звенят слова Хильды, сказанные ею папе и подслушанные мной. Она не сможет остаться.

Я снова плачу:

– Но ты обещала. Куда бы ты ни пошла, я пойду вместе с тобой.

– Ох, Лей-ли… я буду очень стараться сдержать обещание. Но запомни, что я сказала: если нам придется расстаться и ты захочешь меня найти, завернись в него и молись. – Она на миг умолкает. – Молись Одину.

Она складывает одеяло, пока оно не становится размером с буханку хлеба.

– И что потом, мама?

– Не знаю, дитя. Может быть, ничего не изменится. Или…

Окончание фразы звучит у меня в голове.

Изменится все.

Она ждала, что он вернется.

Хильда слышала, как торговцы на рынке судачили об обвинениях, предъявленных Хельге Тормундсдоттер, – жуткие новости передавались из уст в уста, свивались кольцами, точно змея, что кусает свой собственный хвост, – она трижды подслушала эту историю еще до того, как собралась позавтракать.

– Здесь уже семьдесят лет никого не вешали.

– Я думал, что колдовство уже давно не считается преступлением.

– Спроси Мартина Лютера. Он наверняка бы ее оправдал, если бы не черная книга.

– Лютер отправил бы ее в преисподнюю самолично. Эта женщина – зло в чистом виде.

Хильда жевала сушеную рыбу и запивала ее виски, отрешившись от гула рыночных разговоров. Она подолгу держала во рту каждый глоток обжигающей жидкости. Ты придешь сегодня. Так она твердила себе вновь и вновь, всем сердцем желая, чтобы это исполнилось. Обычно с началом зимы она уходила с побережья до следующей весны, но у них был ритуал: непременно увидеться напоследок. Пока все дороги не завалило снегом, она всегда приходила в Оркен, чтобы еще раз прильнуть губами к его губам перед долгой разлукой. Теперь он был женат, обстоятельства изменились. Но изменился ли ты?

Затаив дыхание, она шарила взглядом по пристани у подножия холма. Да. Ты пришел. Красный шарф, который она для него связала, был привязан к перилам на борту его лодки и сразу бросался в глаза среди серых волн и бесцветных судов у причала. Она смотрела на ярко-красное пятно, и внизу живота разливался тягучий жар; он хранит ее подарок, хотя теперь у него есть жена. И новорожденный ребенок. Ты все-таки не изменился.

Она вошла в свой шатер и уселась на кучу оленьих шкур, сжимая в руке бутылку виски, которую берегла для него. Она сделала еще глоток, смакуя во рту жгучую горечь, не в силах сдержать радостного волнения. Она еще раз внимательно осмотрела амулет, который сделала для него: веревка с узелками желаний, каждый узел – молитва за них двоих.

Разум. Сердце. Дом. Урожай. Дух. Тело. Удача. Намерение… Снаружи поднялся ветер, всколыхнул полог шатра, ворвался внутрь, игриво растрепал ей волосы. Takk, Скульд. Она дохнула на последний узел – семья – и затянула его потуже. Ветер, необходимый для закрепления чар, теперь был завязан в каждом из девяти узелков.