Зимой 1245 года посольство отправилось на восток, в Богемию и Польшу. У Конрада Мазовецкого оно встретилось с его союзником и родственником по жене Васильком Волынским, братом Даниила Романовича. По просьбе поляков Василько взял с собой это посольство и оказал ему гостеприимство в своей земле. Католические монахи не упустили случая предъявить русскому князю и духовенству папскую грамоту, заключавшую увещание воссоединиться с Римской церковью. Они получили уклончивый ответ, что такой вопрос не может быть решен в отсутствие Даниила, уехавшего в орду к Батыю. Василько дал послам проводников до Киева. На этом пути они подверглись опасности от литовцев, которые в то время участили свои набеги на Русскую землю. Дорогой они видели очень мало жителей, потому что большая часть населения была или избита или уведена в неволю. Киев, бывший прежде столь великим и многолюдным, они нашли бедным городком; в нем оставалось не более 200 домов, жители которых находились в жестоком рабстве у татар. Батый утвердил этот город за Ярославом Всеволодовичем Суздальским, который держал его посредством своего тысяцкого Димитрия Ейковича. По совету сего последнего монахи оставили в Киеве своих лошадей, потому что они не годились для степи, где только кони кочевников умеют отыскивать себе корм, разрывая снег копытами. Тысяцкий дал им коней и проводников до Канева, за которым находилась первая татарская застава. Тут послов остановили; но когда они объяснили причины своего посольства, начальники стражи отправили их к Куремсе. Этот темник, или воевода, начальствовал 60 000 войском и оберегал пределы Кипчака на правой стороне Днепра. У порога воеводского шатра монахов заставили три раза преклонить левое колено и запретили им наступать ногой на порог. В шатре они должны были представиться воеводе и его свите стоя на коленях. На всяком шагу от них требовали подарков. К счастью, в Польше они запаслись разными мехами, преимущественно бобровыми, которые и раздавали теперь понемногу. Куремса отправил их к Батыю. Ехали они Половецкими степями около берегов Азовского моря весьма скоро, меняя лошадей по три и по четыре раза в день. В конце Великого поста они достигли Батыева местопребывания.
Прежде чем представить послов хану, татарские чиновники объявили им, что надобно пройти меж двух огней. Те попытались спорить. «Ступайте смело, — сказали им. — Это нужно только для того, что ежели вы имеете при себе яд, то огонь истребит всякое зло». «Если так, то мы готовы идти, чтобы не оставаться в подозрении», — отвечали послы. По вручении подарков их ввели в ханскую ставку, заставив наперед преклониться и выслушать опять предостережение не наступать на порог. Речь свою они произнесли перед ханом на коленях; а потом вручили папскую грамоту, прося для ее перевода дать им толмачей; что и было исполнено.
«Батый живет великолепно, — описывает Карпини. — У него привратники и всякие чиновники, как у императора, и сидит он на высоком месте, как будто на престоле, с одною из своих жен. Все же прочие, как братья его и сыновья, так и другие вельможи, сидят ниже посредине на скамье, а остальные люди за ними на полу, мужчины с правой, женщины с левой стороны. Близ дверей шатра ставят стол, а на него питье в золотых и серебряных чашах. Батый и все татарские князья, а особливо в собрании, не пьют иначе как при звуке песен или струнных инструментов. Когда же выезжает, то всегда над головою его носят щит от солнца или шатерчик на копье (зонт). Так делают все татарские знатные князья и жены их. Сей Батый очень ласков к своим людям; но, несмотря на это, они чрезвычайно его боятся. В сражениях он весьма жесток, а на войне очень хитер и лукав, потому что воевал очень долго». «В войске Батыевом считается шестьсот тысяч человек; из них 150 000 Татар, а 450 000 иных неверных и христиан».
