В начале двадцать восьмого года были наконец прикрыты частные ювелирные мастерские. Все эти и другие мероприятия позволили увеличить добычу золота.
На Алдане успешно работали экспедиции, возглавляемые видными геологами: Зверевым, Билибиным.
В двадцать седьмом году экспедиции Бибилина из восьми партий двинулась широким охватом на северо-восток от Незаметного, обследовав за сезон десятки тысяч квадратных вёрст и выявив новые золотоносные ключи.
Границы влияний треста расширялись с каждым днём. В посёлке Нагорном возникло приисковое управление — эти места когда-то принадлежали Верхне-Амурской компании.
Экспедиция Обручева, в поисках платины, открывает золото на Индигирке, а в двадцать восьмом году экспедиция Билибина нащупала Верхе-Колымский золотой узел.
Все нити к этим разведкам тянулись из Алдана, первой искры, обронённой Бертиным, расползающейся по якутской тайге золотым пожаром.
Тоня по возвращении из дома опять занялась привычными делами — на приисках уже действовало около десятка рабочих клубов, столько же библиотек, читален. Работало более полусотни кружков. С большим успехом комсомольцы проводили молодёжные вечера, ставили самодеятельные спектакли.
Шесть ликбезов обучали неграмотных на русском, якутском и корейском языках. Открылось семь школ и столько же медпунктов. А в самом Незаметном построили большую центральную больницу. Везде надо было поспеть, поддержать добрым словом, сказать речь, отругать нерадивых, похвалить энтузиастов.
Тоня остепенилась тогда, когда уже совсем раздобрела, и секретарь окружкома поручил ей тихую работу с бумагами и письмами. Нудилась она за столом, заляпанным чернилами, тоскливо глядела в окно на шумный прииск и скучала по Егору.
А он в это время бедовал в Нимгеро-Тимптонской экспедиции инженера Зайцева. Она состояла из пяти геологоразведочных партий и работала в обширном районе верховьев рек Алдан, Чульман, Амедичи. Оленей арендовали вовсе доходных.
Зайцев в сердцах звал свой копытный транспорт, состоящий почти из одних слабосильных, тощих, старых и больных маток, «дохлыми кошками». Олени обессилевали от работы и околевали от копытки.
На них, по инструкции, должны были навьючивать не более пуда, а пришлось им тащить груз вдвое тяжелей, иначе нельзя было взять месячной нормы продуктов.
Партии располагали неверными картами, почти сплошь покрытыми «белыми пятнами» неисследованных районов. Как на грех, надёжных проводников отыскать не удалось. В конце июля Оломакитская партия была расформирована.
К середине августа заголодовала Южно-Алданская партия. Егор работал в ней шурфовщиком. Но люди, невзирая на организационные неудачи и промахи, работали, словно одержимые.
Когда продукты совсем вышли, послали двоих на прииск Аксакан за харчами, они взяли с собой оставшихся одиннадцать оленей и пропали.
В партии начался голод. По старой памяти Егор пытался прокормить народ рыбой и дичью, но места были гористые, не добычливые. Начальник партии, молоденький студент, впервые попавший в тайгу, растерялся, а потом, совсем запаниковал, не решаясь прекратить разведку.
Люди стали пухнуть. Егор, за вечерним чаем с надоевшей до тошноты голубикой, обвёл запавшими глазами сидящих у костра.
— Завтра утром надо выходить, иначе пропадём. Всю ответственность беру на себя.
— Что ещё за командир выискался? — напыжился студент. — Никто тебя не уполномачивал отдавать распоряжения. Под суд отдам за вредительскую агитацию! Скоро вернутся наши с Аксакана и будем работать.
— Не вернутся они, Вася, что-то стряслось с ними. За месяц можно было в Незаметный сбегать и вернуться. Пока ещё ноги ходят, надо трогаться в дорогу. Если вовсе сляжем, беда.
— Нет, иди один! А ещё называешься комсомольцем.
— А ты дурак, парень, разве тебя кто уполномачивал губить людей? Сказано, пойдём утром — и точка, — рассвирепел Егор.
Студент обиженно засопел и ушёл в свою палатку. Рабочие помалкивали, тяжело вздыхали, отводя глаза. Вася вернулся к костру с наганом в дрожащей руке.
— Я тебя расстреляю, сволочь, как дезертира трудового фронта! — и грохнулся на землю, забившись в истерике.
Утром собрались, взяли самое необходимое. Егор сориентировался и пошёл вперёд. Замыкающим плёлся Вася. На биваках ели полусырые грибы, временами хариусов, наловленных Егором. С каждым днём люди слабели и проходили всё меньшее расстояние.
Сонливое безразличие охватило их, есть уже не хотелось, рабочие хлестали только воду. Егор чуть ли не пинками поднимал их с рассветом и заставлял идти. Едва живые вышли на базу экспедиции в посёлок Утёсный, на берегу реки Чульман.
Ещё бы день голодухи — и никто бы не смог сдвинуться с места.
Егор отлежался, подхарчился и дунул пешком в Незаметный за двести вёрст. Зайцев, отпустив его, поблагодарил за спасённую партию.
Настроение инженера было подавленное: кто-то уже накропал на него донос, дескать, он умышленно не нашёл золото, и уже пришла бумага, в которой указывалось, что геолог будет отдан под суд в конце сезона.
