Спросонья она подумала, что приблазнилось, откель взяться на прииске куриному ухажеру, ему старатели и расплодившиеся собаки враз укорот дадут, но тут опять антихристом, да с переливами, истошно завопил кочет.
Тоня аж перекрестилась в забывчивости, опомнившись, толкнула локтем рядом спящую подружку, ту самую сиделку Малышеву.
— Ты поглянь! Петух орёт, или я умом тронулась?
— Пущай орёт, — сладко потянулась Стеша.
— Да ты послушай!
— Счас, счас, — она почмокала губами и залезла с головой под одеяло, приноравливаясь уснуть.
— Ну и дрыхнешь ты, — завистливо проворчала Тоня и спустила ноги на холодный пол.
Хотела встать, но тут что-то ворохнулось в ней и осадило на кровать. Остудной волной полыхнула боль.
— Степанида, Стешка! Проснись же!
— Чё? — вскинулась девка, разлепляя глаза.
— Кажись, приспело… ой, мамоньки! Ой, Стенька-а…
— Счас, счас. Я мигом за Петром Николаевичем, мигом.
— М-м-м… не вздумай. Какую-нибудь бабку ищи. Моисеиху зови… стыдно с чужим мужиком при таком деле. Ой, больно, Стеша-а-а!
Но ей отозвалась только прихлопнутая дверь парфёновской избенки. Тоня лихорадочно нащупала спички и зажгла лампу. Под исподней рубахой тугим клубком шевелился уродливо вспухший живот. Истошный вой оглушил шагнувшего через порог бородатого врача.
— А-атставить! Ты что, не знаешь, что сейчас бабы уже не кричат? Постановление вышло… Эко тебя раздирает, товарищ Гусевская, — уже спокойно обронил Пётр Николаевич. Доктор начал не спеша полоскать руки, позвякивая стержнем умывальника, — небось, когда милуетесь, не страшно, а счас воете. Да норовите пожалобней взять… эх-ха-ха.
— Стешка, — промычала Тоня, — прогони этого варвара, чтоб не измывался. Не то счас встану. Я тебя за кем послала? — еле слышно просипела она, кусая губы, пытаясь залезть под одеяло и отворачивая голову от срама.
— Я те встану! Отпрыгалась, девка, — рванул подол рубахи врач, заголяя живот.
Тоня дернулась, с потугой влезла спиной на подушку, бешено сверкая глазами и ловя его руки.
— Уйди! Нет у тебя правов касаться меня.
— Есть, милушка, есть. Степанида! Придержи эту недотёпу, ибо я счас начну матюкаться на чём свет стоит. Да я на ваши кормилицы нагляделся до ряби в глазах, такую оскомину набил, что жениться досель не могу.
Не интересно. Не ты первая, не ты последняя. Дура! Подохнуть хочешь? Сдыхай, а дитя губить не дозволю по закону Гиппократа. А ну! Сползи вниз и убери свои лапки, не то счас свяжу. Расслабься… вот та-ак.
Воды уже отошли, счас мы тебя, товарищ Гусевская, из активистки произведём в наипервейшие мамаши. Мило дело! Благодарить ещё будешь и в ножки кланяться. Это поперва страшно, а потом, при твоей бабьей стати, зачнёшь детей катать, как курочка яички. Вот та-а-ак…
Стеша испуганно жалась к столу, расширенным от ужаса глазами следила за клещатыми ручищами врача. Им бы в кузнице наворачивать пудовой кувалдой. Он говорил ласковые слова ополоумевшей Тоне, а потом как-то разум рявкнул с нею вместе и поднял вяло шевелящееся дитя.
— Есть один! Степанида! Доверяю тебе хлопнуть его ниже спины и пробудить, басурмана, к новой жизни. Мне некогда, там ещё один активист понужает. Ты глянь! Этот куда бойчей, угребает руками, как моряк.
Сдвоено шибанул в уши забывшейся роженице крик младенцев. Она открыла глаза, сквозь слезливую мглу увидела в свете лампы на руках у Стешки и врача два белых комочка. Благим матом опять заорал петух.
— Ну, Тонька! — ворковал бородач, умело вытирая чистым рушником детей. — Перестарались вы с мужем. Оттого двойной приплод организовался. Да как по заказу, парень и девка. Ну, вражина! Это уметь надо же так угадать.
— Да что? Двойня? — невнятно прошептала она чёрствыми, покусанными губами.
— Хо-хо-хо! Стеша, мамаша глазам своим не верит. А коль ещё так лихо станешь баловать с мужиком, и от тройни не гарантирую, — залился смехом врач, задрав свою бороду, — ой уморила-а! Хо-о, хо-хо-хо-о. — Следом зашлась рыдающим смехом Стешка, а потом уж дернулись в слабой улыбке губы матери.
За стеной избы сатанел петух на возбудителей спокойствия в своих не вмеру огромных владениях. С этой ночи прищемила нужда беспокойную Гусевскую — отдалилась она от горячки культпросветработы.
Загубил окаянный старатель активную женделегатку и, по неразумению своему в вопросе текущего момента, сотворил из неё детную бабу на радость гидре мирового капитала. А может, и на горе.
Но вот, когда всё отболело и настала пора радоваться, то на Тоню накатила какая-то сухая злоба по отношению к ещё вчера желанному Егору, бросившему её одну в таком положении и скитавшемуся невесть где.
Потом, так же внезапно, с ещё большей силой, обуяла её глубокая любовь к мужу и детям, к их нежному молочному запаху, к заспанным мордашкам.
Они и глазки-то открывали, лишь когда жадно сосали груди, растопыривая маленькие пальчики, от прикосновения которых мать испытывала небывалое наслаждение.
Ребята оказались на удивление спокойными, совсем не ревели, даже пугали её этим. Ей всё ещё не верилось, что это она, Антошка Гусевская, явила на белый свет такое великое чудо.
