В самом обычном, спокойном, повседневном своем состоянии была Полина. Конечно, она была рада, что приехала на выходные домой. И потому ее настроение было повседневно хорошим. Бывает, что человек повседневно занятой и серьезной, повседневно озабоченный и грустный, ничем не занят и плавает в легкой никому – ни ему, ни окружающим – не мешающей меланхолии, повседневно задумчив и спокоен и так далее. Полина же была повседневно весела, спокойна, но в приподнятом же настроении.
Встреча с веселым Бушуевым сначала оставила ее в большое недоумение, а следом Полина почувствовала, что радуется, глядя на добродушного красивого Андрея Александровича.
– Как у тебя дела? – спросил Андрей, пока Полина была в молчании.
– Хорошо. На выходные приехала, – улыбалась она и радовалась такому простому, но важному вопросу.
Объемная сумка, про которую она ненадолго позабыла, почувствовалась тяжелее, чем была на самом деле и неудобно объемной. Чуть поколебавшись, Полина поставила сумку на расчищенный тротуар.
– И правда хорошо. Я всегда с радостью домой приезжал. Ну, поминаешь, – он как-то посерьезнел и зачем-то стал оправдываться, – учиться мне, конечно, нравилось. Но на выходных там делать нечего было. Я же никуда толком не ходил. Ну, там, в кафешки, клубы всякие…
Он оправдывался за свою слишком спокойную молодость, но произнося все эти слова, тут же, как бы вторым планом понимал, что именно так ему и было хорошо.
– Зимой, если честно, мне особо-то никуда и не хочется. Тем более, сейчас морозы пойдут, – стараясь держать улыбку, ответила она. Но было видно, что на самом деле все не совсем так. Улыбаться от того, что придут холода, ей не хотелось. Она вообще недолюбливала зиму. И немного ругая себя, что подгоняет быстротечное время, от себя украдкой, практически с самого начала зимы, начинала ждать весну. Что-то небольшое, но значительное, очень похожее на совесть, непременно подмешивалось к ее чувствам.
– Уже. Завтра должно быть около двадцати пяти.
– Это не радует Андрей Александрович! Совсем не радует.
Она то и сейчас при пятнадцати мороза чувствовала, что начинает замерзать, что некомфортно ей. Если бы не Андрей Александрович, ей бы оставалось пять минут до дома. А теперь еще идти и идти.
– А меня радует. Зима же все-таки. Вон как под ногами снег хрустит!
Андрей переступил с ноги на ногу. Полина не понимала его радости и, наклонившись, взялась за сумку.
– Я тебя провожу, – забрал он у нее сумку, – а ты мне расскажешь, где учишься.
Андрей пошел вперед по тротуару. Полина, немного удивленная, пошла следом.
Андрей слушал Полину и удивлялся себе, не понимал еще себя. Почему он запросто предложил Полине проводить ее и она, кажется, была тому довольна. И пока он ее внимательно слушал, ему всё думалось, что это его размышления о совершенстве или же нет собственной жизни, подтолкнули его идти провожать Полину. Нужно было определяться, точно ли он жил и живет хорошо, или ему только временами так примерещивается.
Андрей вошел в азарт, сам себя наполнил чистейшим энтузиазм, и решил, радуясь присутствую Полины, что обязательно сегодня разберется с собой. Коллеги посеяли смуту в его душе, он ее быстро возрастил и должен скорее решать – собирать ли ему плоды или выполоть этот сорняк с корнем.
А Полина шла и щебетала весенней трелью обычные слова про свою студенческую жизнь. Это она как только увидела Андрея удивилась, а теперь всё так же повседневно радостно себя чувствуя, разговаривала с ним.
– У меня скоро сессия начинается. Я только в среду обратно поеду…
– Полин, я хочу тебе предложить, завтра сходить куда-нибудь, – Андрей решил дойти до конца. Потому ему сделалось намного легче и разговаривать, и непринужденно вести себя рядом с Полиной. Он вошел в такое странное состояние, что выбраться из него, иначе, как разобравшись во всем, попутно, возможно, наделав много глупостей, больше никак не мог. Его дурманило и влекло нечто. Это было то нечто, которое он старательно обходил всю жизнь. Он всегда старался, видя сомнительность и неразумность ситуации, не подходить к ней. Зачем, для чего – всегда думал он. А сейчас, не смея сопротивляться, он горел в желании как можно сильнее погрязнуть в неосмысленный, неведомый и дикий для него мир, чтобы… Он и этого не знал. Для чего чтобы? Может, если совсем не думать (сопротивляться он уже перестал), то тогда всё разрешиться само собой?..
– Андрей А…
– Андрей, – уверенно заявил он, – никаких Александровичей. Полин?
– Андрей… – повторилось у нее и подумалось отказаться, сославшись на двадцати пятиградусный мороз. Но тут же нелепость именно такого отказа выставилась перед ней так, что ей уже заранее стало нехорошо от собственных возможных слов. У ней сохранилась, но стала приглушеннее, привычка видеть себя, свои действия или слова несуразными.
– Это вредно, – как-то сказал ей старший брат, – многие с такими страшными нелепостями живут, такие чудачества вытворяют. А ты каждый шаг свой хочешь идеальным сделать. Полин, это глупо. И вредно, конечно. Для тебя вредно.
– Ну… хорошо, – выдохнула она вместе с густым паром.
