— Я грамоте-то не больно обучен, — тихо, как бы повторяя вслух долгие, давние свои думы, говорит он. — Но нутром чую: настала пора порядки в деревне повернуть. Чтоб не один край в жизни мужику виделся. И правильно наша партия делает, что линию на коллективную жизнь взяла. Другого пути — нет. Вот взять тебя. Ты — трудовой человек. Работящий. А справишься ты с нуждой, встанешь на ноги — куда тебе дальше расти, развиваться? Ежели все по-старому, в свой котел, то один тебе путь — в кулаки… В мироеды! А если не в кулаки, то куда же? А?
Андрей, сразу насторожившийся, как только речь зашла лично о нем, поднял на Захара глаза, ждал, когда тот выскажется.
— Вот то-то же! — продолжает Захар. — А надо так, чтоб и предела не было мужику в его трудолюбии. И чтоб не в кулака-мироеда вырастал работящий мужик, а общую пользу приумнаживал. Как это сделать? А ты говоришь: бумаги писать! Вот вернемся обратно к тебе. Ведь порядком у разведчиков-то заработал, отхватил деньгу, а? — с добродушной улыбкой спрашивает он у Андрея, заглядывая ему в лицо.
Андрею явно не нравится разговор о деньгах, которые он таким тяжелым трудом заработал у разведчиков.
Не надо ему, никакого поворота! Он жаждет сейчас один на один потягаться с «почтенными», кто — кого!
Он представил себе убогое хозяйство Антона с его вечно голодной оравой и рядом с ним свое будущее собственное хозяйство: новый красивый дом, хорошие кони, машины, новая большая кузница… И вздохнув, стараясь смягчить выражения, Андрей отвечает Захару:
— Может, все это и правильно, Захар Петрович, может, когда-нибудь оно все и сбудется по-вашему, только… у меня пока что своя собственная забота на сердце: свое хозяйство надо достроить, встать крепко, наравне с другими сильными хозяевами. А это, сам знаешь, нелегко, везде успевать надо — и в поле, и в кузнице, да и бумажки в совете писать, как ты говоришь, тоже время надо немалое. Так что… — и Андрей, виновато опустив голову, умолкает.
Захар не стал спорить, уговаривать его. Он чувствовал досаду на Андрея. Рассказал ему свои сокровенные, еще нескладные думы о деревне, о мужике, о линии партии, о России… Надеялся убедить его, встретить сочувствие… А Андрей остался равнодушен.
Не ускользнуло от Захара и то, как отнесся Андрей к его словам о заработке, как замкнулся при этом, словно боялся, что кто-то посягнет на эти кровные его денежки. За всем этим почуялось Захару очень хорошо ему знакомое и ненавистное: исконная мужицкая хитрость, жадность и злобная оглядка на соседа — как бы не подсмотрел, не позавидовал, не посягнул на добро.
Не возобновляя разговора, председатель долго сидел молча, курил. Потом, наконец, встал.
— Ну, что ж, — сухо сказал он. — Раз тебе только про свое хозяйство заботы дороги, то так и запишем… И отрывать от него не будем. Расти. Богатей… Обойдемся без тебя!
— Да нет, почему же без меня, Захар Петрович! — заволновался Андрей. — Ведь я же не отказываюсь совсем. Ну, понимаете… Я только сейчас не могу к вам вступить. Пока…
Еще одно слово, и Андрей откровенно рассказал бы Захару и об обиде, нанесенной ему богатеями, и о честолюбивых мечтах своих. Но самолюбие да хмурые Захаровы брови удержали его от признания. Твердо и сдержанно сказал он Захару:
— А пока везите свой инвентарь. Сделаю без всякой очереди и платы никакой не возьму.
— То есть, как это не возьмешь? — недоверчиво переспросил Захар.
— А так, что раз артель ваша бедняцкая, то ни к чему мне ваша плата. Да и не к лицу вроде…
— Ну это ты, брат, брось! Хоть мы и бедняки, а милостыню брать не собираемся! Вот насчет без очереди — это правильно. А что касается платы, едри ее корень…
Рука Захара сама потянулась к затылку.
— Ну, ладно, ладно, Захар Петрович! — засмеялся Андрей, сидя его затруднение и хорошо понимая, что несмотря на гонор председателя, расплатиться его артели все-таки нечем. — Везите, сделаю. Встанете на ноги — тогда и рассчитаемся.
На другой день, надев толстый брезентовый фартук, Андрей принялся наводить порядок в кузнице.
Кузница, хоть и старая, но большая, просторная. Левая от входа половина ее — кузнечная с земляным полом. Там сложен в углу большой горн с новым кожаным мехом. Посредине — наковальня, у окна — верстак с большими столбовыми тисами.
В правой половине кузницы на пол-аршина от земли настлан деревянный пол, в конце у окна стоит грубый деревянный верстак для работ по дереву. Здесь когда-то отец ремонтировал телеги и сани.
Сейчас все это покрыто толстым слоем пыли. На полу валяются щепки, солома, обрывки веревок: следы Степкиного с Федором хозяйничанья.
Степка таскает с озера воду ведро за ведром, щедро расплескивает ее по полу. Андрей с метлой в руках выгребает из углов давнишний мусор и гонит его к распахнутым настежь дверям вон из кузницы.
Когда помещение прибрали, подметенный пол заблестел свежими пятнами мокрой, утоптанной земли, вся кузница стала выглядеть обновленной, помолодевшей.
