— Ты прав, Захар Петрович, — согласился Тарасов. — Есть еще у нас такие люди. Они громче всех кричат о партии, от имени партии… Они даже старательнее всех выполняют ее решения, шумят, суетятся, якобы отстаивая ее линию… Но эти люди, они… выслуживаются перед партией, а не служат ее великому делу! Им не дорога честь партии… Их не радуют ее победы… не заботят ее трудности… Им дорого только одно — свое место в партии, и чтоб место это было по возможности повыше и потеплее, подальше от масс, от черной работы. И ты прав, Петрович. Этого не легко отцепить. Но… не бойся, друг… — скупо улыбнулся Тарасов. — Партия — это великий поток. Он никогда не иссякает, и одна волна народного прилива сменяется в нем другой, еще более мощной. Рано или поздно не одна волна, так другая, не через десять, так через двадцать лет все равно таких, как он, сметет и вынесет вон. Ведь дворников таких, как мы с тобой, много, Петрович, на русской земле. Неужели ее не очистят?
Захар сосредоточенно наморщил лоб, подыскивая такие же простые и значительные слова, какими говорил с ним Тарасов, но вдруг настороженно замер, подняв палец, к чему-то прислушиваясь.
— Видал, Георгий Михайлович? — вдруг выкрикнул он, срываясь с места и направляясь к двери. — Поймал-таки я его, стервеца, на его же собственную удочку!
Почти бегом спустившись с крыльца, он быстро зашагал по улице навстречу знакомому грохоту и звону, с непонятной торжественностью разнесшимся над деревней.
Медленно-медленно ехали по деревне двое последних Кузнецовых: Андрей и Степка.
Вот они уже миновали мост, вот, нахлестывая жеребца, обогнал их Геннадий, а они на своем усталом Рыжке все еще не выехали на край деревни, где стояла, прижавшись к озеру, бывшая их изба.
Андрею, тому все равно. Он не замечает ни того, где они едут, ни тех, кто встречается им на пути, ни того, какие удивленные взгляды бросают на их телегу при встрече односельчане. В лице Андрея не осталось и следа обычного выражения упрямства и гордости. Сейчас в нем горе.
Поглощенный своими мыслями и казня себя, Андрей думает о невозвратимой, им самим загубленной любви; о семье, которую он, оставшись за старшего, не сумел уберечь, и она разлетелась по свету; о нелепой женитьбе на чужой ему женщине, которая сейчас терпеливо ожидает его где-то в глухом лесу.
Медленно выезжая из деревни, Кузнецовы поравнялись с бывшим своим домом, но Андрей этого даже не заметил. Степка же наоборот: смотрел, смотрел на дом, кузницу, калитку… и вдруг глазам своим не поверил: из трубы их кузницы, при нем запертой на огромный замок, тоненькой игривой струйкой поднимался в небо дымок! Этот так хорошо знакомый ему родной дымок настолько поразил его, что он, забыв вдруг всегдашнюю робость перед братом, схватил его за руку, затормошил:
— Смотри, смотри, Андрюша!
Но Андрей словно не слышит Степку, и тот продолжает все свое:
— Да ты взгляни на кузницу. Это наша кузница… дымится!
Андрей, нехотя повернув голову, отсутствующим взглядом окидывает кузницу и снова отворачивается.
Степка взволнован до последней крайности. Нет! Теперь он не будет ждать, пока брат обратит внимание на его слова. Теперь он знает, как поступить!
И Степка решительно переползает по телеге к Андрею, садится впереди и отбирает у брата вожжи.
Андрей сидит, все так же тупо глядя перед собой, будто и не из его рук только что выхватили вожжи. И тогда Степка, окончательно осмелев, изо всех сил дергает вожжи, заворачивает лошадь обратно к своему дому.
…Рыжка веселой рысцой направляется по знакомой дорожке к старым дощатым воротам.
Степка быстро соскакивает с телеги, распахивает ворота, заводит лошадь во двор.
Андрей долго неподвижно сидит на телеге, потом нехотя слезает с нее, идет по двору, направляясь к кузнице. Он не замечает, что замок сломан, петли дверей вырваны и сами двери широко распахнуты настежь. И только когда, вглядевшись в прохладный полумрак кузницы, он увидел там Федора, неумело прилаживающего большие кузнечные тисы к только что сколоченному верстаку, на лице его появляется какое-то неопределенное выражение не то удивления, не то досады.
А Федор, увидев перед собой старшего брата, не знает, куда деваться.
Бедный Федор! Он так и вырос в семье незамеченный, никем особенно не любимый, не обласканный. Всю жизнь его влекло кузнечное ремесло, и всегда он вынужден был заниматься немилыми его сердцу полевыми работами, потому что в кузнице работал Андрей. Если и удавалось Федору оторваться от хозяйства, заглянуть на часок в кузницу, то брат, кроме большой кувалды, не доверял ему ничего и при первом же случае отправлял обратно в поле.
Потому и ушел Федор из дома, что не было ему доступа в свою кузницу, а кузнец соседней деревни брал его к себе в подручные.
И как обрадовался он, когда накануне вечером узнал от присланного Захаром Игоря, что Андрей уезжает, бросает кузницу и колхоз зовет теперь его, Федора, как заправского кузнеца-мастера.
Его не смутили ни закрытые двери, ни огромный замок на них.
— Кузница отцовская, — сказал ему Захар, — ты такой же наследник, как и Андрюха. Владей, направляй дело.
