Старая роща полностью

У хозяина пасеки была огромная рыжая собака, свободно бегавшая по лесу. Будто бы она совсем одичала и ее укус смертелен. Даже если проберешься на поляну, все равно с нее не сможешь выйти без помощи деда Тимофея. А всех, кто осмеливался без спросу пожаловать на пчельник, тех хозяин хватал и запирал в старый темный омшаник, куда на цепь для устрашения сажал своего дикого пса. Бывало, что пес срывался с цепи от злобной ярости… Так рассказывали в деревне.

Редко кто решался пробраться туда.

Дальняя поляна особенно манила весной, когда на ее окраине в низине расцветали золотистые цветы купальницы, которую местные жители называют лазоревым цветом или лазорью. Тот, кому удавалось принести с поляны первый букет, становился деревенским героем. Об этом втайне мечтали многие мальчишки.

Матвейка с Игорьком прежде не решались на такой подвиг, но этим летом твердо настроились прорваться на пчельник. По одному. Так незаметнее. И лучше вечером. Днем опасно: пчелы злющие летают, да и на кусачую собаку можно запросто нарваться. По сведениям Игорька (он провел накануне разведку), дядя Тимофей на ночь собаку привязывал к омшанику, где хранились старые и запасные ульи, рамки, дымари, медогонка, кадушки для меда. Правда, сейчас, в двух шагах от Дальней поляны, Матвейка засомневался: зачем собаку на ночь привязывать? А кто же тогда охраняет крайние ульи?

«Не везет мне», – с горечью подумал Матвейка. Они с Игорьком бросили монету – кому первому идти. Выпала Матвейкина решка. Игорек смелый, увертливый, ему ничего не стоило бы на поляну пробраться. Но теперь ничего уже не поделаешь.

Матвейка решил свернуть с тропы и выйти на поляну с противоположной от избенки пасечника стороны. Кеды насквозь промокли – роса выпала обильная. К ведрам.

Матвейке пришлось по краю поляны ползти на четвереньках через высокую густую траву. Он пропитался острым запахом сныти-трехлистки, лицо и руки безжалостно кусали комары, как будто понимавшие, что Матвейке нельзя делать резких движений и поднимать малейший шум. Хорошо хоть, что эти вредные кусачие писклявки отвлекли его от невеселых мыслей, и страх почти улетучился.

Матвейка прополз под ветвистую липу, кроны которой свисали до самой травы и прикрывали его от поляны. Среди сучьев наверху дерева висела ловушка для бешеного роя, но, к счастью, жужжания пчелиного не было слышно.

Матвейка осторожно выглянул из-под ветвей. Открывшийся вид заворожил его.

Воздух над поляной был будто разбрызган на множество мельчайших разноцветных частиц. Они переливались в лучах гаснувшего солнца. Пылинки, пыльца, пушинки, засохшие цветочные лепестки, подхваченные легким, едва заметным колыханием воздуха, медленно парили над темно-серыми крышами ульев, над заросшим коричневым мхом омшаником и, удаляясь в глубь поляны, вспыхивали на мгновенья золотистыми огоньками и тут же гасли под пологом в тени деревьев.

Трава окрасилась в нежный розово-голубой цвет и медленно-медленно тускнела.

Но вот над поляной вдруг засияла торжественно многоцветная корона закатной зари; золотая у кромки леса, а выше переливавшаяся лимонными, мягкими лазоревыми оттенками, которые постепенно по краю полукруга короны переходили в пурпурные, лиловые и фиолетовые тона. К востоку небо темнело, напоминая цвет моря в пасмурную погоду, и растворялось в темно-синих кронах лип.

С волнением наблюдал Матвейка, как на глазах погружалась в вечерний сумрак Старая роща. Сейчас исчезнет эта изумительная красота и никогда больше не повторится. У него возникло нестерпимое желание сохранить ее, взять кисть и перенести на бумагу этот вечерний пейзаж. Он сумеет подобрать цвета и оттенки к переливающемуся серебром воздуху, наполнить картину щемящим пением иволги, тревожным шелестом верхушек деревьев, медовым ароматом зверобоя и отцветающих лип, острой горечью прошлогодней листвы. Он обязательно напишет такую картину. Иначе как пережить переполнявшее его чувство восторга?

Жаль, что под рукой не было красок.