– Нет, эти не просто так пришли. Точно тебе говорю: если судья приговаривает кого-то к лишению свободы – то есть, к тюрьме, он заранее вызывает конвой. Потом прочитает приговор и скажет: «Осуждённых взять под стражу в зале суда». Эти полицейские подойдут и наденут на них наручники. Вот увидишь.
Когда Лена и Людмила со своим адвокатом вернулись и собирались сесть на прежнее место, к ним подошла женщина в судейском дресс-коде и, наклонившись, стала что-то говорить.
– А без этого нельзя? – спросила адвокат.
– Это уже решено. Вот и охрана здесь.
Полицейская открыла дверь клетки. Лена и Люда вошли в неё. Дверь за ними закрылась, и заскрежетал замок.
– Там им самое место, – злорадно закричала Анька Мишуткина.
Вышла судья:
– Именем Российской Федерации… – дед не слушал, что она читала. Две женщины, ставшие за эти полгода для него такими близкими, сидели униженные, подавленные, за решёткой, будто звери в зоопарке, и его старое сердце сжалось.
А судья продолжала:
– Признать подсудимых Звягинцеву Елену Анатольевну и Горбунову Людмилу Сергеевну виновными в совершении преступления, предусмотренного частью второй, статьи сто пятьдесят девятой Уголовного Кодекса РФ – мошенничество, осуществлённое группой лиц по предварительному сговору – и назначить наказание:
Звягинцевой Елене Анатольевне в виде лишения свободы на срок два года шесть месяцев в колонии общего режима. Исполнение наказания отложить до достижения её ребёнком возраста четырнадцати лет;
Горбуновой Людмиле Сергеевне, учитывая, что она в содеянном не раскаялась, в виде лишения свободы сроком на три года с отбыванием наказания в колонии общего режима. Осужденную Горбунову Людмилу Сергеевну взять под стражу в зале суда.
Никто не ждал такого приговора. Наступила мёртвая тишина. Смысл сказанного не сразу дошёл до Людмилы.
– Осужденная Звягинцева, вам понятен приговор?
– Да.
– Осужденная Горбунова, вам понятен приговор?
– Не-е-ет! – закричала Людмила, падая на скамью и заливаясь слезами. – Это несправделиво! Несправделиво! Бесчеловечно! Три года. Тысячу дней! Господи-ии!
– Ишь ты! Стариков обманывать не бесчеловечно, а как ей три года – сразу бесчеловечно. Мало ей! Ма-ало! – раздался мужской голос.
– Люда! Людочка! – зарыдала Лена. – Прости меня! Милая, Людочка, прости! Это я тебя погубила! Яааа! Как жить после этого? Я убью себя. Убью!
Но Людмила словно опомнилась после её слов:
– Не смей, Ленка! Не смей! Вытаскивай Димку, делай что хочешь, только спаси его! А обо мне не думай, не думай, не жалей меня. Ты ни в чём не виновата. И я ни о чём не жалею. Я сама выбрала. Я выдержу. Выдержу. Я только на минутку сорвалась. Забудь.
Лицо Людмилы было мокрым от слёз, деду невыносимо было это видеть. Он вскочил и заикаясь прокричал, обращаясь к судье:
– Что же вы делаете. Зачем вы, гу… губите женщину?
– Приговор несправедливый! – поднялся и Завражнов. – Вы помогаете следствию выполнять план!
– Порядок в зале! – закричала судья. – Потерпевший Ерофеев, свидетель Завражнов, налагаю на вас штраф по тысяче рублей за неуважение к суду! Всё! Судебное заседание объявляю закрытым, – и быстрыми шагами удалилась в свою дверь.
Заскрежетал замок. Двое полицейских – мужчина и женщина – стояли у клетки.
– Осужденные, выходите! Горбунова! Давай сюда руки! – сказал полицейский и защёлкнул на руках Людмила наручники.
И тут дед Иван оказался радом с ними.
– Люда, простите меня. Я обзывал вас. Говорил вам гадкие слова! Старый дурак! Простите…
– И вы меня простите, дядя Ваня. Простите, что так получилось.
– Доченька, ты не можешь быть виноватой. Ты, ты…
Он хотел сказать ей, какая она хорошая, замечательная, что лучше неё никого нет, и ещё много, много чего хотел ей сказать, но не смог произнести ни слова, потому что был косноязычным полуграмотным мужиком и боялся фальши, которая так легко прилипает к таким словам.
Но Людмила поняла его без слов:
– Можно мне проститься со своими родными? – обратилась она к конвоирам.
– Вообще-то…, – мужчина посмотрел на свою напарницу.
Она еле заметно двинула рукой, мол, пускай уж, и отвернулась.
– Дядя Ваня, добрый мой человек. Можно, я вас поцелую, как тогда?
Людмила была уже в наручниках, и не могла обнять его. Она чуть приподнялась на носках, поцеловала его в лоб и на мгновение прижалась лицом к его щеке. И на его лице остались её слёзы.
– Миленькая ты моя, – прошелестел дед, и две маленькие слезинки выкатились из его выцветших глаз.
Потом Люда поцеловала Елену:
– Держитесь. Не плачьте, мои родные, я вернусь. Всё вынесу и вернусь, – улыбнулась Люда.
– Ну, развели сырость! Иди отсюда дед, не путайся под ногами. Осужденная, вперёд! – сказал полицейский.
Не успели они сделать двух шагов, как откуда-то вывернулась Анька, подлетела к Людмиле и смачно плюнула ей в лицо:
– Это тебе за мамку, проклятая тварь!
Полицейские оттолкнули её, а потом и бросившихся к Людмиле Лену и деда:
– Не лезьте, сама утрётся!
– Если бы у меня был пистолет, я застрелил бы тебя прямо сейчас! – в бешенстве заорал дядя Ваня.
– Ты что, дед, рехнулся? – удивилась Анька.
