— Но все-таки, — сказал Эндрю. И прошептал отцу: — Если они еще проспорят, мы никуда не поедем.
— А ты разве не любишь плавать в маске?
— Ужасно люблю, только боюсь.
— Чего же ты боишься?
— Под водой все страшно. Как только сделаю выдох, так мне становится страшно. Томми плавает замечательно, но под водой ему тоже страшно. Под водой из нас только Дэвид ничего не боится.
— Мне сколько раз было страшно, — сказал ему Томас Хадсон.
— Правда?
— По-моему, все боятся.
— Дэвид не боится. Где бы ни плавал. Зато теперь Дэвид боится лошадей, потому что они столько раз его сбрасывали.
— Эй ты, сопляк! — Дэвид слышал, что он говорил. — Почему меня лошади сбрасывали?
— Не знаю. Это столько раз было, я всего не помню.
— Так вот слушай. Я-то знаю, почему меня сбрасывали. В прошлом году я ездил на Красотке, а она ухитрялась так раздувать брюхо, когда ей затягивали подпругу, что потом седло сползало на бок вместе со мной.
— А у меня с ней таких неприятностей никогда не было, — съязвил Эндрю.
— У-у, сатана! — сказал Дэвид. — Она, конечно, полюбила тебя, как все тебя любят. Может, ее надоумили, кто ты такой.
— Я вслух ей читал, что про меня пишут в газетах, — сказал Эндрю.
— Ну, тогда она, наверно, брала с места в карьер, — сказал Томас Хадсон. — Вся беда в том, что Дэвид сразу сел на ту старую запаленную лошадь. Ее у нас подлечили, а скакать ей было негде, по пересеченной местности не очень-то поскачешь.
— А я, папа, не хвалюсь, что усидел бы на ней, — сказал Эндрю.
— Еще бы ты хвалился, — сказал Дэвид. Потом: — А черт тебя знает, может, и усидел бы. Конечно, усидел бы. Знаешь, Энди, как она ходила под седлом первое время! А потом я стал бояться. Боялся, как бы не напороться на луку.
— Папа, а мы поедем на подводную охоту? — спросил Эндрю.
— В большую волну не поедем.
— А кто будет решать — большая или не большая?
— Я буду решать.
— Ладно, — сказал Энди. — По-моему, волна очень большая. Папа, а Красотка все еще у тебя на ранчо? — спросил он.
— Наверно, — сказал Томас Хадсон. — Я ведь сдал ранчо в аренду.
— Сдал в аренду?
— Да. В конце прошлого года.
— Но нам можно будет туда поехать? — быстро спросил Дэвид.
— Ну, конечно. Там же есть большая хижина на берегу реки.
— Нигде мне так хорошо не было, как на твоем ранчо, — сказал Энди. — Конечно, не считая здешних мест.
— Насколько я помню, тебе больше всего нравилось в Рочестере, — поддел его Дэвид. В Рочестере Энди оставляли с нянькой на летние месяцы, когда остальные мальчики уезжали на Запад.
— Правильно. В Рочестере было замечательно.
— А помнишь, Дэви, мы вернулись домой той осенью, когда убили трех медведей, и ты стал ему рассказывать про это, и что он тебе ответил? — спросил Томас Хадсон.
— Нет, папа, такие давние вещи я плохо помню.
— Это было в буфетной, где вы, ребята, ели. Вам подали детский ужин, и ты стал ему рассказывать про медведей, и Анна сказала: «Ой, Дэви, как интересно! А дальше вы что сделали?» И вот этот вредный старикашка — ему было тогда лет пять-шесть — взял и сказал: «Тем, кого такие вещи интересуют, это, может, интересно. Но у нас в Рочестере медведи не водятся».
— Слышишь, наездник? — сказал Дэвид. — Хорош ты был тогда?
— Ладно, папа, — сказал Эндрю. — Расскажи ему, как он ничего не читал, кроме комиксов. Мы едем по Южной Флориде, а он читает комиксы и ни на что не желает смотреть. Это все после той школы, куда его отдали осенью, когда мы жили в Нью-Йорке и где он набрался всякой фанаберии.
— Я все помню, — сказал Дэвид. — Папа может не рассказывать.
— С тебя это быстро скатило, — сказал Томас Хадсон.
— И хорошо, что скатило. Было бы ужасно, если б я таким остался.
— Расскажи им про меня, когда я был маленький, — сказал Том-младший, перевалившись на живот и схватив Дэвида за щиколотку. — Никогда в жизни я не буду таким паинькой, как про меня рассказывают про маленького.
— Я помню тебя маленьким, — сказал Томас Хадсон. — Ты был очень странным человечком.
— Он был странный, потому что жил в странных местах, — сказал младший мальчик. — Я тоже мог бы сделаться странным, если бы жил и в Париже, и в Испании, и в Австрии.
— Он и сейчас странный, — сказал Дэвид. — Экзотический фон ему не требуется, наездник.
— Какой такой экзотический фон?
— Такой, какого у тебя нет.
— Нет, так будет.
— Замолчите, и пусть папа говорит, — сказал Том-младший. — Расскажи им, как мы с тобой ходили по Парижу.
— Тогда ты не был таким уж странным, — сказал Томас Хадсон. — В младенчестве ты отличался весьма здравым смыслом. В той квартире над лесопилкой мы с мамой часто оставляли тебя одного в люльке из бельевой корзины, и Ф. Кис — наш большой кот — укладывался у тебя в ногах и никого к тебе близко не подпускал. Ты окрестил себя Г'Нинг-Г'Нинг, и мы тебя называли Г'Нинг-Г'Нинг Грозный.
— Как это я мог выдумать такое имя?
— Наверно, слыхал в трамвае, в автобусе. Звонок кондуктора.
— А по-французски я говорил?
— Нет, тогда еще плоховато.
— А расскажи, что было потом, когда я научился говорить по-французски?
