— Погоди, погоди! — проговорил тяжело дыша Женя. — Главное, не терять спокойствия! На воздушных шарах что в таких случаях делают? На воздушных шарах в таких случаях бросают за борт балласт… Эх, прощайте, мои индийские бананчики!..
С этими словами он швырнул в невидимую бездну тяжкую банановую гроздь.
Падение стало более спокойным. Потом оно и вовсе прекратилось, ковёр взметнулся вверх, попал в воздушный поток и полетел вправо от прежнего курса.
Теперь Женька, которому не терпелось разобраться в обстановке, шёпотом осведомился у Вольки:
— Волька, а Волька, что это за старичок такой?
— Потом, — прошептал ему Волька в ответ. — Потом всё расскажу… Когда очутимся на земле… Понятно?
Женя понял только, что пока по какой-то серьёзной причине с расспросами следует повременить.
Хоттабыч неведомо откуда достал ещё один халат, на этот раз для Жени, и все трое незаметно для себя задремали.
Волька проснулся от мелодичного звона, походившего на звон ламповых хрустальных подвесков. Спросонок ему было показалось, что это Хоттабыч выдёргивает свои волшебные волоски, но нет: старик, тихо посапывая, спал сном праведника. А звенели на свежем утреннем ветру сосульки на его бороде и обледеневшая бахрома ковра.
На востоке поднималось ослепительно блестевшее солнце. Понемножку стало припекать. Растаяли сосульки на бороде Хоттабыча, на бахроме ковра; растаяла противная ледяная корка, которой покрылась вся его свободная от пассажиров поверхность. Хоттабыч повернулся на бочок, сладко зевнул и засопел тоненько-тоненько, словно в носу у него была какая-то свистулечка.
А Женя от сырости и тепла проснулся, прильнув к озябшему уху Вольки, прошептал:
— Кто же всё-таки этот старичок?
— Признавайся, — прошептал ему в ответ Волька, опасливо косясь на Хоттабыча. — Хотел ты посудачить с ребятами насчёт моего экзамена по географии?
— А что?
— А то, что он этого не любит!
— Чего — не любит?
— А того, чтобы про меня болтали лишнее!
— Фу-фу!
— Вот тебе и фу-фу! P-раз — и в какую-нибудь пустыню. У него это просто.
Женя недоверчиво хмыкнул.
Волька снова бросил опасливый взгляд на Хоттабыча, ещё ближе придвинулся к Жениному уху.
— Ты мне веришь, что я нормальный?
— Странный вопрос!
— Что я совсем нормальный…
— Факт.
— Так вот, верь не верь, а этот старичок — джинн, самый настоящий джинн из «Тысячи и одной ночи»!
— Брось!
— И как раз он мне на экзамене и напортил… Он подсказывал, а я должен был, как попка, всё повторять…
— Он?!
— Только ни слова ему, что я засыпался на экзамене. Он поклялся погубить учителей, если они меня провалят. И вот я всё верчусь, как проклятый, чтобы спасти от его колдовства Варвару Степановну. Чуть что, отвлекаю. Ясно?
— Не очень.
— Всё равно, молчи!
— Молчу, молчу! — задумчиво прошептал Женя. — Так, значит, это он меня и в Индию зашвырнул?
— Ну да, он. И из Индии тебя тоже он… Он тебя, если хочешь знать, забросил туда, чтобы тебя там продали в рабство.
Женя прыснул:
— Меня в рабство?! Хо-хо-хо!
— Тише, ещё разбудишь его!
Но Волькино предостережение запоздало.
Хоттабыч раскрыл глаза, сладко зевнул:
— Доброе утро, о Волька. А этот отрок, заключаю я, и есть не кто иной, как друг твой Женя?
— Да, будьте знакомы, — произнёс Волька таким тоном, словно дело происходило не на ковре-самолёте высоко над землёй, а где-нибудь в актовом зале их школы, и представил Хоттабычу своего вновь обретённого приятеля.
— Очень приятно, — церемонно промолвил Женя.
А Хоттабыч маленечко помолчал, внимательно вглядываясь в Женино лицо, словно примеряясь, стоит ли этот отрок добрых слов. И, видимо, удостоверившись, что Волька не ошибся в выборе друга, Хоттабыч улыбнулся самой широкой из своих улыбок:
— Нет границ моему счастью познакомиться с тобой. Друзья моего юного повелителя — лучшие мои друзья.
— Повелителя? — удивился Женя.
— Повелителя и спасителя.
— Спасителя?! — не удержался и громко фыркнул Женя.
— Напрасно смеёшься, — строго остановил его Волька. — Тут ничего смешного нет.
И он вкратце рассказал Жене обо всём, что уже известно нашим внимательным читателям.
Дважды попадал в тот день ковёр-самолёт в густую облачность, и каждый раз уже почти совсем высохшая борода Хоттабыча снова отсыревала настолько, что нечего было думать и о самом простеньком чуде. Ну, хотя бы о таком, чтобы раздобыть немного пищи. А голод тем временем давал себя знать.
Даже Женин рассказ о том, что он пережил за последние сутки, не мог отвлечь наших воздухоплавателей от мыслей о еде.
И, главное, полёту не было видно ни конца, ни краю.
