От привалившего ему счастья Волька онемел. Он только гладил дрожащей рукой собаку и так при этом растерянно улыбался, что у чувствительного старика покатились по лицу слёзы умиления.
Но нет в жизни полного счастья, по крайней мере, когда имеешь дело с дарами джиннов! За дверью неожиданно послышались женские шаги, и только Хоттабыч успел спрятаться под кровать и сделаться невидимым, как раскрылась дверь и вошла Светлана Александровна — Волькина мама.
— Я так и думала, — сказала она, увидев собаку, которую старый джинн второпях не догадался сделать невидимкой. — Собака!.. Откуда у тебя собака, хотела бы я знать?
Волька почувствовал, что быстро и безнадёжно идёт ко дну.
— Это я… Это мне… Понимаешь… Как бы тебе сказать…
Говорить правду было бессмысленно. А врать Волька не хотел. Да это и было безнадёжным делом: Светлана Александровна сразу раскусила бы, что он врёт.
— Волька! — повысила она голос. — Мне не нравится твоё мычание. Говори прямо, чья это овчарка?
— Ничья… То есть, она раньше была ничья, а сейчас она моя…
Светлана Александровна порозовела от возмущения:
— Неужели ты унизился до лжи? Я была о тебе лучшего мнения. Отвечай: чья собака? Один её ошейник стоит сотни рублей…
Она решила, что ошейник украшен цветными стекляшками.
Сейчас не на шутку рассердился под кроватью Хоттабыч. Рассердился и весьма обиделся. Ему очень хотелось дать понять этой почтенной, но наивной женщине, что не таков Гассан Абдуррахман ибн Хоттаб, чтобы дарить своим лучшим друзьям грошовые стекляшки, и что не сотни, а тысячи тысяч рублей стоит этот поистине бесценный ошейник. Но он вовремя удержался. Он уже понимал, что подобной похвальбой только ещё больше усложнит Волькино положение.
Правдивый и прямодушный, он не мог не одобрить того, что Волька не хотел прибегать ко лжи, даже самой безобидной, и понял, что единственный выход — свести на нет всё это недоразумение и самым решительным способом.
«Ладно, — подумал он, ухмыляясь себе в бороду, — придётся моему доброму и правдивому другу ещё некоторое время пожить без собственной собаки… И пусть его не томят до поры до времени мечты о собственной собаке!»
Из-под кровати донёсся еле слышный тоненький хрустальный звон, и собаки не стало, словно её корова языком слизнула.
— Волечка, — сказала Светлана Александровна, начисто забыв, о чём только что шёл разговор, — если позвонят из парткома Варткес Арутюнович или Сергей Сергеевич, скажи, что я буду через час-полтора… Кстати, ты не знаешь, к кому это в тридцать седьмую квартиру сейчас поднимался доктор?
— Наверно, к Гоге.
— Разве он заболел?
— Кажется.
— Кажется?.. Разве он не твой товарищ?
— Ну да, товарищ!..
— Мне стыдно за тебя, юный пионер Костыльков! — сказала Светлана Александровна, повернулась и вышла из комнаты с каменным лицом.
— Ну и ну, — сокрушённо вздохнул Волька и решил навестить Гогу, лишь только от него уйдёт доктор, — Хоттабыч, а Хоттабыч!
Из-под кровати не было никакого ответа.
— Ушёл! — с досадой проворчал Волька. — Как раз, когда с ним надо посоветоваться, его нет. Ну и джинн!..
А Хоттабыч тем временем устраивался поудобней в тридцать седьмой квартире, на этот раз под кроватью так странно занемогшего Гоги. Ему было любопытно послушать, как будет беспомощно барахтаться в поисках правильного решения старый доктор, который, конечно, и понятия не имел, с каким могущественным и необычным противником ему предстояло вступить в бой…
И, пока Волька, воспользовавшись отсутствием Хоттабыча, уселся за учебник географии, а старый джинн притаился под Гогиной кроватью, вот что происходило в комнате, где возлежал на высоких подушках самый удивительный из пациентов старого доктора из районной поликлиники неотложной медицинской помощи!.. Его звали Александром Алексеевичем, этого бывалого и очень знающего доктора, и мы нарочно подчёркиваем это имя, чтобы вы знали, какой это настоящий врач, если вам когда-нибудь придётся с ним столкнуться.
— Наталья Кузьминична, — ласково обратился он к безутешной Гогиной маме, — оставьте нас, пожалуйста, наедине с Гогой. Нам нужно с ним кой о чём потолковать.
— Ну-с, молодой человек, — проговорил он, когда они остались вдвоём с Гогой (Хоттабыч под кроватью был, конечно, не в счёт), — как делишки? Гавкаем?
— Спасу нет! — простонал Гога.
— Тэк-с! Ну что ж, в таком случае, давай потолкуем. Ты какие стихи любишь?
— Гав-гав-гав! — вырвалось из Гогиного рта, и Наталья Кузьминична, притаившаяся у замочной скважины по ту сторону двери, залилась слезами.
Можете себе представить, что Гога собирался произнести в ответ на вопрос Александра Алексеевича. Гогу возмутил этот вопрос. Он считал его глупым и никчёмным.
Гогин лай, однако, нисколечко не удивил и не огорчил старого доктора.
— Ты не злись, — сказал он самым спокойным тоном. — Этот вопрос имеет самое непосредственное отношение к твоей болезни.
— Я люблю «Буря мглою небо кроет», — ответил наконец Гога, вдоволь отлаявшись. — «Буря мглою небо кроет», стихотворение Пушкина.
— Прошу тебя, прочти мне его. Ты его помнишь наизусть?
