Вскоре после ухода ребят она пришла выключить приёмник и услышала в совершенно пустой комнате чьё-то стариковское покашливание. Затем она увидела, как сама по себе передвигается по шкале приёмника воронёная стрелка вариометра.
Перепуганная старушка решила сама не дотрагиваться до приёмника, а бежать за Волькой. Она поймала его у автобусной остановки. Волька всполошился, сказал, что он совершенствует приёмник, автоматизирует его, и очень просит бабушку не рассказывать об этом родителям, потому что он-де готовит для них сюрприз. Отнюдь не успокоенная его словами, бабушка всё же обещала хранить тайну.
До вечера она с трепетом прислушивалась, как в пустой комнате изредка раздавалось странное, приглушённое стариковское бормотание.
В этот день приёмник не отдыхал ни минуты. Около двух часов ночи он, правда, замолк. Но оказалось, что старик просто забыл, как принимать Ташкент. Он разбудил Вольку, расспросил его и снова приблизился к приёмнику…
Случилось непоправимое: старик до самозабвения увлёкся радио.
На зимние каникулы Женя уехал к родным в Звенигород. Четвёртого января на его имя пришло письмо, представлявшее незаурядный интерес по крайней мере в трёх отношениях. Во-первых, это было первое в его жизни письмо, адресованное не Жене или Евгению, а Евгению Николаевичу Богораду. Во-вторых, это было первое письмо, написанное Хоттабычем своему юному другу. Но ещё больший интерес представляло самое содержание этого в высшей степени примечательного послания.
Вот оно с некоторыми сокращениями:
