Сонг поднимает пухлого, лысого, лоснящегося и красного малыша-коммуниста, но Боевая Вдова отворачивается, она боится взглянуть на малыша, боится из-за дыма, который рассеивают над деревьями американские воздушные пираты, чтобы губить джунгли. Вьетнамские матери боятся, что у них родятся двухголовые и безрукие малыши. У некоторых двухголовых и безруких малышей вместо рук плавники, или два тела, прикрепленные к одной голове, а иногда они рождаются с сердцами, которые не внутри их тел, а снаружи. Иногда случаются и другое, такое, на что лишь намекают взглядами и гримасами, нечто столь ужасное, что никто не берется описывать.
Малыш издает могучий вопль, и всем становится легче на душе. Сонг укладывает малыша маме на грудь и тихо разговаривает с мамой. Боевая Вдова расстегивает черную блузку, распахивает ее и дает малышу тяжелую грудь. Голодный малыш сосет материнское молоко из темно-коричневого соска. Мама кормит малыша и напевает ему на ухо песенку.
На деревню опускается тишина.
Бомбежка закончилась, и Командир Бе Дан приходит с бойцами, чтобы отнести Боевую вдову обратно в ее хижину.
Перед тем как ее понесут наружу, Боевая Вдова протягивает малышу игрушечный бамбуковый автомат. Крошечная ручонка хватается за белое дерево. Малыш помахивает игрушечным автоматом взад-вперед, потом засовывает его в рот.
Командир Бе Дан одобрительно фыркает, и бойцы Фронта смеются и аплодируют.
Боевая Вдова смеется. Она поднимает малыша, чтоб его смогли увидеть все. «Би-Нам Хай» — говорит она, нарекая малыша.
Сонг принимает малыша, и бойцы Фронта укладывают молодую маму на гамак. Сонг целует ребенка и говорит: «Би-Нам Хай».
«Би-Нам Хай» — эхом отзываются бойцы и смеются, вынося вдову вьетконговца на солнечный свет.
Когда я вылезаю из бомбоубежища, меня подзывает Бодой Бакси, и я помогаю ему оказывать помощь дозорным с тропы из числа жителей деревни, которые приковыляли с границы района бомбового удара, из ушей и носов у них течет кровь, а у некоторых кровь течет даже из глаз.
Потом я направляюсь обратно к хижине, зная, что Сонг там и готовит мне наряд для моего нового задания, и я знаю, что она обязательно настоит на том, чтоб я его примерил, а она посмотрит, хорошо ли получилось.
«Би-Нам Хай» — повторяю я про себя, шагая в одиночестве к хижине. Би-Нам Хай —
Темнеет. Я вхожу в деревню Кхесань в остроумном наряде, который приготовила для меня Сонг. Со мною командир Бе Дан и Дровосек. Братья Нгуен и близняшки Фуонг — новобрачные — тоже идут с нами, но держатся на расстоянии.
Мне небрежно отдают честь с полвзвода армейских чмошников, все пьяные, ржут, набиты деньгами, выбрались трусы проветрить в популярном шалмане Бобра Кливера в той части деревни Кхесань, которую мы прозвали «Город грехов».
Радуясь своему новому, офицерскому статусу, я взмахиваю рукой, четко отдавая честь.
И вдруг четверо чернокожих морпехов вываливаются из гуковской лавки прямо нам навстречу. Четверо здоровенных амбалов. Где-то на свете есть, наверное, черные ребята малого или, по крайней мере, среднего размера, но в корпусе морской пехоты таковые не встречаются.
На несколько мгновений мы смешивается с чернокожимы хряками. Я отворачиваю лицо, опасаясь, что меня признают, и тогда нам всем придется поиграть в «перестрелку в "Корале О'Кей", но по-настоящему. Я совершенно уверен, что мне не кажется, что я на самом деле слышу, как напряженно подрагивает палец командира Бе Дана на спусковом крючке.
Но перед чернокожими «дублеными загривками» всего лишь армейский капитан с блестящими хромированными шпалами на лацканах воротника. Перед ними какой-то нелепый офицер из крыс в чистом комплекте обмундирования, какое носят в Америке, в черных кожаных форменных ботинках, начищенных до блеска, и с пистолетом 45-го калибра в наплечной кобуре из черной кожи. В пистолет вставлена обойма, но им не видать, что патронов в обойме нет — на том ненавязчиво настоял командир Бе Дан.
Я — армейский капитан, сопровождаю лицо, подозреваемое в причастности к Вьетконгу, безобидного на вида папасана с руками, связанными за спиной. Помогает мне лейтенант арвинских рейнджеров. Лейтенант вооружен старым пистолетом-пулеметом «Томпсон», и у него нет руки.
Чернокожие хряки и не думают отдавать мне честь. Засранцы. Привлечь бы их на хер за непроявление воинской вежливости.
Чернокожие хряки несут свои
