Я говорю: «Я признаюсь в том, что предал федеральное правительство. Федеральное правительство — это еще не страна. Ему нравится так думать, и ему чертовски хочется, чтобы честные граждане так думали, но это не так. Я верю в Америку и рисковал ради Америки больше, чем любой из тех, кто свально размножается в гнездах паразитов, называющих себя регулятивными органами. Томас Джефферсон не забрасывал крестьян напалмом. Бенджамин Франклин не расстреливал студентов, выступающих против незаконной войны. Джордж Вашингтон не в силах был солгать. Из-за моего правительства из лицемерных бандитов мне стыдно быть американцем. Я выхожу из вашего вьетнамского похода за смертью».
Недостающее Звено говорит: «Мы отдадим тебя за измену под военно-полевой суд. Мы тебе охереть какую вечную сладкую жизнь тут устроим, милый. Мы одной бюрократией тебя до смерти замучаем».
— Шел бы ты с глаз моих долой, лошара жалкий. Что ты можешь? — во Вьетнам зашлешь?
Недостающее Звено попыхивает сигаретой, окутавшись клубами дыма.
Серф-Нацик открывает окно.
Недостающее Звено говорит: «Хорош меня морозить. Задолбал уже, вечно окна открываешь».
Серф-Нацик говорит: «Хорош меня травить. У меня из-за тебя рак будет».
— Да у меня с пониженным содержанием смол!
— Я дыма не люблю, — говорит Серф-Нацик. — Воняет.
Недостающее звено выпускает дым.
Серф-Нацик говорит: «Покажи-ка ему».
— Не буду, — говорит Недостающее Звено. — Не хочу показывать. Он мне не нравится.
Серф-Нацик говорит: «Давай, показывай. Я есть хочу».
Недостающее Звено ворчит: «Ага, я типа тоже есть хочу». Он вытаскивает какие-то бумаги из внутреннего кармана пальто и отдает их мне. Бумаги — ксерокопии газетных вырезок из полудюжины известных газет. Заголовки: «Рядовой морской пехоты в плену», «Под пытками Вьетконга», «Жертва промывания мозгов», «Героя войны уделали по восьмой статье». На одной из вырезок — фотография, на которой я с гордостью принимаю «Серебряную звезду». Некий большой генерал, которого я в жизни не видел, пришпиливает медаль мне на грудь. Заголовок: «Джайрин, герой, вернувшийся из плена, получает медаль за доблесть».
Мой отец не от стыда умер. Я ведь герой.
Серф-Нацик говорит: «Валяй, давай интервью газетам. Расскажи им свои бредни. Попробуй — вдруг станешь гуру для мерзости хипповской, что против войны. Неужто корпус морской пехоты мог сделать героя из предателя? Ты храбр, ты предан, но немного запутался, вот и все. Можно понять. Просто у тебя чердак не в порядке. Винтиков не хватает».
Я говорю: «Понимаю. Вы боитесь признать, что кто угодно может решиться начать войну против вас. Идеи у людей появятся… Никогда нельзя показывать американского солдата, идущего против правительства Америки, слишком много народа спросят, почему так, слишком многие спросят, что не так, а на спуковских карандашах резинок нет».
Серф-Нацик лыбится. «А нет никаких спуковских карандашей. И спуков нет. Нас тут сроду не бывало».
— Сроду не бывало, — говорит Недостающее Звено.
Он шарится в бритвенных принадлежностях на моей койке. Моя койка такая образцовая, что кинешь четвертак на одеяло — он подпрыгнет. Недостающее Звено исследует мои бритвенные лезвия, потом берет письмо, адресованное моей матери, в котором я сообщаю ей, что еще не умер, и что скоро приеду домой живым и невредимым. У нас на ферме телефона нет.
Я говорю: «Положи письмо на место, перхоть подзалупная, не то тебе обрубок шеи бинтом перемотают».
Недостающее Звено глядит на меня, ничего не говорит, затягивается разок сигаретой и бросает письмо на подушку.
— Есть пошли, — говорит Серф-Нацик. Потом мне: — Мы с тебя глаз спускать не будем.
Спуки разворачиваются на выход, и Недостающее Звено тоже говорит: «Ага, глаз спускать не будем».
Я говорю: «А мы с вас не будем глаз спускать».
Перелет на «Птице свободы» от Японии до Калифорнии в чреве «Американской крепости» — 18 часов мечты для двух сотен просоленных и продубленных вьетнамских ветеранов. До отвала холодного пива и круглоглазых стюардесс.
Может, война и похожа на сказку про Золушку, в которой мужчины превращаются в солдат, но процесс увольнения на авиабазе морской пехоты Эль-Торо, что к югу от Лос-Анджелеса — сплошная скучная и утомительная перекличка, от больших белых отделенных казарменных отсеков через сборные бараки, что раскиданы по всей базе, до красного кирпичного штаба и заново обратно.
Медобследования. Куча образцово-показательной херни, которой так любят заниматься в войсках в Америке. Выплатили жалованье — я получил накопившееся за год. Вылезли из казенного белья, деньги получили — и от солдата до насрато ровно за восемь часов, прочь из Зеленой Мамы и обратно в Мир.
Мы понимаем, что уже почти гражданские, когда нас отводят в актовый зал, и типы из полицейского управления Лос-Анджелеса произносят речь, зазывая в свои ряды.
После зазывательной речи получаем приказ направляться в соседнее здание для прохождения следующего этапа предусмотренных для нас процедур.
В здании за столами расселись крысы, шуршат бумагами, как несушки на насесте в ожидании позыва на кладку яиц.
