И вдруг какой-то коп, не снимая каски и не поднимая забрала, протискивается мимо трех этих копов и говорит: «Этого я забираю».
Коп в каске утаскивает меня прочь и грубо зашвыривает на заднее сиденье черно-белой патрульной машины с автоматами по продаже жвачки на крыше, которые выстроены в ряд и мигают синим цветом. Изнутри машина пахнет рвотой, виски и дешевым одеколоном.
Когда патрульная машина трогается с места, белокурый коп с приятелями машут на прощанье и многозначительно посмеиваются. Я чувствую себя лицом, подозреваемым в причастности к Вьетконгу, которого по-дружески пригласили прокатиться на чоппере.
Я смотрю через железную перегородку на копа, который снимает каску и с широкой улыбкой поворачивается ко мне.
Гром смеется. «Джокер, засранец этакий. Откуда ты, на хер, взялся? Мы тут думали — тебя Бледный Блупер похерил к херам в Кхесани, за день до того, как мы слиняли. С тобой не соскучишься. Фокусник ты, на хер».
Неловко вспрыгивая в сидячее положение, я говорю: «Гром, гребаная ты крыса-служака. На кой черт ты в копы подался? Эх, кореш, рад же я тебя видеть!»
Гром пожимает плечами. «Знаешь, тут, наверное, половина управления — вьетнамские ветераны. Ну, что тебе сказать? Работа хорошая. Платят хорошо. Выслуга до пенсии — двадцать лет. Я ж ни фига не Эйнштейн. Меня тут к снайперам определили. Вот только гуковских офицеров я теперь не херю. А херю козлов всяких, нарков, котов».
Я говорю: «Ага, ясно, и опасных преступников вроде тех, что были там».
— Послушай, — говорит Гром, поглядывая на меня через плечо и продолжая вести машину. — Я эту херню терпеть не могу. Серьезно. Донлон же мне друг. Я его искал, когда тебя нашел. Кто-то мне сказал, что его поранили. Я тоже в ВВПВ, Джокер, только в городе никому не рассказывай. Приказ есть приказ.
— Донлона-то серьезно ранили?
Гром говорит: «Слушай, поедем-ка тут в одно местечко. Вытащу тебя из наручников, по паре пива выпьем. Подождем, пока в городе эти гребаные крысы-служаки демонстрантов не перепишут. Я позвоню в участок, узнаю, куда Донлона дели. Вот Мэрфи я там не заметил. Выбралась, скорей всего».
— Заметано. Спасибо. И спасибо, что подмог.
Гром говорит: «Не за что, братан. Мы же одна семья».
Боюсь ответить как-нибудь не так и ничего в ответ не говорю.
Через пару часов юристы ВВПВ вытаскивают Донлона на свободу под залог, и Гром отвозит меня в госпиталь в Санта-Монике, куда его доставили.
Гром остается в машине. «Нельзя, чтоб видели, как я с Донлоном беседую. Я тебя подожду. Потом в аэропорт отвезу».
Я захожу в госпиталь один. Мэрфи — в приемном покое. Кто-то еще из ветеранских жен вместе с нею.
— Как ты?
— Спасибо, ничего, Джокер. Рада тебя видеть.
— Он как, спит?
— Да, — Мэрфи глядит на меня, стараясь не выдать своих эмоций. — Он без глаза остался.
Молчу. Потом говорю: «Мне надо ехать дальше, Мэрфи. Меня дома ждут. Три года не видели».
Мэрфи поднимается, обнимает меня. «Я все понимаю. Все нормально. Ты тут больше ничем и не поможешь. Писать-то будешь?».
Я говорю: «Само собой. Вы-то как? Ничего не нужно? Деньги у меня есть, накопились».
Мэрфи говорит: «Спасибо за предложение, перебьемся».
Из палаты Донлона выходит медсестра. Медсестра из тех, что работают в больницах добровольно и носят белые халатики с красными полосками — сексуальная такая, пляжного типа, с длинными светлыми волосами и большими голубыми глазами.
Я говорю: «Можно на него взглянуть, на секундочку?»
Красная полоска начинает протестовать, но Мэрфи касается ее руки, и Красная полоска говорит: «Ладно. Но только на секундочку. Договорились?»
Я захожу в палату к Донлону. Его накачали наркотиками по самые жабры. С одной стороны его голова вся в бинтах. Голову его стреножили, чтоб не шевелился. Глаз закрыт пенопластовой глазной ванночкой.
Стою у койки. Я будто снова в палате для выздоравливающих в Японии.
Донлон открывает здоровый глаз и замечает меня. Он слишком слаб, и говорить не может.
Я поднимаю его руку с койки и пожимаю ее хряковским рукопожатием.
— Желаю холодных РВ — на всю оставшуюся жизнь.
Прошел день после демонстрации за мир в Лос-Анджелесе, и вот я стою на грунтовой дороге перед домом Ковбоя в Канзасе. Смеркается, и я думаю о том, насколько же ближе от Канзаса до страны Оз и Изумрудного города, чем до вьетнамской деревни Хоабинь.
Здесь, посреди огромного океана волнующейся пшеницы, среди золота на земле и голубизны неба над головой, воздух чист, и тишину нарушают лишь хлопанье крыльев и щебетанье воробьиных стаек. На какой-то миг война представляется мне черным железным бредом, каким-то кошмаром, в котором слишком уж много шума.
Но даже здесь, в Канзасе, твердо стоя на американской земле, я вижу лицо Ковбоя за мгновение до того, как я пробил его голову пулей. Он передал мне отделение «Кабаны-Деруны», и, когда я принял у него отделение, он верил, что я стану на защите жизни каждого морпеха в отделении, даже если ради этого придется сдохнуть, даже если ради этого придется похерить другого морпеха. Жалко только, что этим морпехом оказался он. Он мне нравился. Это был мой лучший друг.
