Наташе Оболенской казалось, что она и не была там. Ведь если то, что она видела, существует, то почему же ни папа́, ни бабушка, ни друзья их дома совсем-совсем не говорят об этом? Вот и сегодня бабушка приказала доставить к ней Федора Петровича, который «всегда там торчит», и отца Исидора, а о Них не сказала ни словечка, не предупредила, как это будет страшно. Значит, она притворщица и вся ее искренность со своей любимой правнучкой — обман? Или… Или она сама ничего не знает?!
Наташа пыталась понять что-то новое, недозволенное, долго, может быть впервые так долго, гнетущее душу. Теперь и, как ей казалось, навсегда ее кумиром стал Федор Петрович Гааз, защитник страстотерпцев, милостиво разрешивший ей побыть вместе с ним в пролетке. В ее же карете, давно скрывшейся впереди, уехал отец Исидор.
— …Но Они, Они-то почему такие другие, такие грубые и несчастные? — плакала Наташа.
— Милая княжна, если бы вы знали, как я рад за вас. Раз уж вы плачете, то обязательно полюбите Их. Мы любим кричать: ах, как плохо американцы поступают с неграми! А в своем доме и не пытаемся навести порядок. Ведь мы в шестидесяти миллионах русских не угадываем любви, гордости, желания мечтать, а всё пялим глаза куда-то вдаль.
Федор Петрович запнулся, почувствовав в своих словах слишком много торжественности, проповедничества. Раньше проще как-то говорилось. Старость, видать, берет свое, она хочет превратить его в ханжу и словоблуда. Гааз смутился, но говорить все равно хотелось — эта девочка такая юная, такая красивая. Она принадлежит завтрашнему дню, а, значит, он будет лучше нынешнего. Она со своим добрым сердцем и кротким нравом (а высшее царство создадут кроткие!) может принести много счастья людям.
— Попробуйте полюбить Их, милая, и забудьте, что Они преступники. Ведь преступление, несчастье и болезнь — эти три земных порока — очень схожи друг с другом. На каждом из нас есть вина перед людьми, которых вы сейчас видели. Бывайте у Них, Они будут видеть вас и от одного этого станут лучше.
— Да-да, я чувствую, что все, чем я до сих пор занималась, одно лицемерие, желание повторять каждому: смотрите, какая я хорошая, любуйтесь, какая я милосердная. — Наташа вспомнила ужас арестантской камеры, себя, чистенькую, милосердненькую, и от стыда зарыдала, уткнувшись лицом в ладони. — Вы хороший, вы святой человек, вы все можете. А я не могу так, я Их боюсь… Они же бранятся. Я очень хочу, но я не смогу.
— Простите Им, милая, это не Они, это болезнь грубит. — Федор Петрович отвел ее ладони от лица и своим огромным платком ласково вытер слезы. — Ай-я-яй, нельзя плакать. Вы еще себя не знаете, вы — прекрасный человек. Что я? Я, может быть, лучше другого выполняю свою работу, потому что не имею других занятий, которые отвлекли бы меня от любимого дела. А вот сейчас вы меня, старика, похвалили — я и рад. Придется стараться быть таким, каким вам показался. И все будут стараться стать лучше, если вы одарите их ласковым взглядом или добрым словом. Всем будет нужна ваша помощь.
Глаза Федора Петровича светились бездонной голубизной, они были по-детски искренни и несуетны. Наташа поверила им и с благодарностью заулыбалась.
— Вот-вот! Всегда будьте такой! — воскликнул Гааз с юношеским пылом.
— Нет, вы меня просто жалеете. Я обязана сделать больше. Это очень мало — говорить людям хорошее. Вот стать бы такой, как вы!.. Наверное, рядом с вами всегда было очень много хороших людей. А мне не везет — вокруг одни притворщики. Иногда хочется говорить много-много хорошего, а молчишь, потому что знаешь, что люди не заслужили ни откровенности, ни жалости.
— Не клевещите на себя…
Федор Петрович напустил на себя назидательность и пустился в поучения с той же любовью, что и брался за любое дело. Он уже не смущался из-за торжественных проповеднических слов, слетавших с его уст, потому что был поглощен одним желанием — наставить на путь истины милое наивное дитя.
— …Кому бы вы ни сказали, даже негоднику, хорошее слово, он не может от этого стать хуже, он станет только лучше или, на худой конец, не заметит его. Значит, надо говорить это слово, если хотя бы одному из тысячи оно поможет. Вы не будете браниться, злословить, и Они тоже будут стремиться не согрешить языком своим. Вы будете заступаться за отсутствующих, и Они перестанут порочить доброе имя человека, которого нет рядом. Вы будете кроткой, долготерпимой, снисходительной к ним, и Они тоже простят вам ваши грехи. Только делайте все скромно, не искушайтесь роскошью, любите делать добро бескорыстно.
— Но как? Как полюбить злых, жестоких, бесчеловечных? И, главное, зачем? Не легче ли и не лучше ли просто очистить от них землю? Я, конечно, не о тех несчастных, я о счастливчиках говорю. О тех, кто сам не страдает, но заставляет жить в страданиях других.
Ноздри Наташи трепетали, глаза горели гневом, жаждой борьбы с людьми.
Федор Петрович с болью за Наташины слова прервал ее:
