Желтый призрачный свет коптилки выхватывал из полутьмы щербатые черные стены потайного жилища, темные влажные лица людей, поблескивающий жирной смазкой ручной пулемет - он стоял на дощатых нарах, дулом на дверь.
Степан Филин, незнамовский мужик, бывший до войны конюхом, и пожилой сержант из окруженцев Илья Кремнев сидели за столом, друг против друга. Кремнев ершиком мурыжил ствол немецкого парабеллума. От усердия к кончику горбатого носа Кремнева прилипла прозрачная капля влаги. Филин, невысокий, широкоплечий, всегда с доброй улыбкой на толстых губах, при помощи какой-то замысловатой машинки крутил из затерханного газетного листка папиросные гильзы, туго набивал их самосадом. Крупно накрошенный табак для удобства лежал у него под левой рукой, горкой насыпанный на шершавые доски крепко сбитого стола.
На нарах, на разостланных полушубках и шинелях, бездумно глядя в низкий бревенчатый потолок, лежали Митек Назаров и бородатый Демид Прохоров. Длинному телу Демида нары были коротковаты, и он согнул ноги под углом, выставил вверх угловатые колени, обтянутые ситцевыми штанами.
Пятый из партизан, худощавый и смуглолицый одесский грек Костя Константиди, сидел на корточках у каменного камелька, подбрасывал в огонь аккуратно наколотые чурочки, нервно поводил узкими мальчишескими плечами. Костю война застала на границе, с боями- в составе своей части - отступал до Смоленска, контуженный, попал в плен. Два с лишним месяца немцы держали его за колючей проволокой под открытым небом. Красноармейцы в лагере, товарищи по несчастью,- а последние недели пришлись на исход злой осени и начало суровой зимы,- замерзали и умирали каждый день десятками. Была бы и
Косте верная крышка, но ему посчастливилось бежать, С тех пор Константиди никак не мог согреться - все тянулся к огню.
- Умная штука. Дошлый народ эти фрицы,-подвел итог Филин, вбивая крошево самосада в последнюю гильзу.
Стряхнув табачную пыльцу с колен, он перебросил папиросу Демиду:
- Подыми, земляк.
Прохоров неуклюже присел, сгибая шею, протянул длинную руку из-за спины Кости, голыми пальцами ухватил в камельке горящий уголек. Горько пахнуло жженым табаком.
Сержант поднял парабеллум к глазам, открыл затвор, прищурясь, всмотрелся в ствол, хмыкнул довольно и спрятал пистолет в карман_ солдатских штанов.
- Дошлые,- согласился он.- И оружие у них отменное. Однако боевую заряженную трехлинейную я ни на что не променяю. Даже на этот вот довесок,- хлопнул он по карману.
Митек Назаров того точно и ждал - привстал, сел рядом с Демидом, невзрачный внешне, нахохлился воробьем. Уставился в Кремнева своим единственным глазом, сверля его насквозь, передразнил:
- Не променяю… А когда дело-то будет? А? Залезли в берлогу и лапу сосем по-медвежьи. Не поймешь, честные партизаны мы или дезертиры… Только и подвигов совершили, что Филин мерина Соленому задарма отдал, чтоб он его, нечистого, копытом залягал! Орлы! Когда за настоящее дело-то возьмемся? И возьмемся ли?
Краска гнева, проступившая на щеках Назарова, не портила его умного, хищного лица.
Костя повернулся, подставляя огню спину, внимательно разглядывал товарищей. Улыбнулся, открывая крупные белые зубы, сказал, не скрывая иронии:
- Когда вам, беззаветным героям, поставят после войны величавый памятник из бронзы и граните, благодарные потомки не вспомнят о мелочности распрей, кипевших в этой землянке. Станьте выше обыденности, мстители…
Филин что-то зло буркнул. По натуре своей он не умел сидеть без дела - постоянно искал работу, даже самую неблагодарную, своим большим тоскующим рукам.
Добродушный Демид Прохоров махнул на Константиди рукой:
- Помолчал бы уж, Одесса, вечно ты с глупостями. Разве ж вы пригодны к военному делу? Посмотрите на себя - чисто бабы на ярмарке. Я вот что скажу: добренькие мы слишком. Полгода, почитай, Россия у немца под сапогом, а мы воевать никак не научимся - все бьют нас за нашу доброту.
- За одного битого двух небитых дают,- степенно вставил Филин.- Эх, ребятки, в баньку б теперь наладиться, веничком березовым по спине пройтись…
- Прошелся б я по тебе! - вконец осерчал Митек. - Старосту ноне ночью пожалел, холуя немецкого. Распустил нюни.
- Чего ж безвинно? Парамон Моисеич людям худого не делал. Свойский мужик. Не с руки нам его…
- Жди, пока сделает. Летчика с Соленым вместе в поле рыскал, на пару.
- Как в воду канул летчик. Что за оказия приключилась?
Бородатый Демид вдруг насторожился, предостерегающе поднял руку:
- Помолчите-ка!
И пояснил, ловя на себе любопытные взгляды товарищей:
- Почудилось, шумит кто-то. Где стрелялка-то моя?.. Погляжу пойду.
- Бинокль возьми,- посоветовал Митек.
- А кой черт из него в такую темень разглядишь? - не понял насмешки Демид. Держа в могучих руках игрушечный карабин, пригибаясь низко, вышел. Облако холодного воздуха облепило в дверях его фигуру, пламя на гильзе-коптилке затрепетало.
В землянке тревожно ждали. Митек потянулся к пулемету, ласково погладил рукой полированное ложе.
Вернулся Демид не скоро, когда уж и обеспокоенный Кремнев подался было на выход. Столкнулись они в дверях.
