– Любашу выдали замуж за костромского почтмейстера. Умерла в первых родах, – вздохнул Рухнов.
– Простите…
– Все давно отболело. Нечаянный благодетель мой, Ковалев, вскоре тоже умер, и карьера моя продвигалась медленно. Старший письмоводитель, помощник столоначальника, столоначальник…
– Ой, Ванька! – вскричал Угаров.
Кабан издалека унюхал непрошеных гостей и свирепо бросился навстречу. Следом, оглушительно тявкая, мчались борзые. Угаров испугался и спрятался за ближайшее дерево.
– Спокойно, – невозмутимо приказал Рухнов. – Двигаемся навстречу с той же скоростью, что и шли. Когда кабан подбежит ближе, протяните ему на ладони желудей.
Угаров заставил себя поверить. Безмятежное продвижение людей и впрямь охладило пыл кабана. "Раз не боятся, значит, свои", – видимо, решил вепрь и шагов за десять остановился. Примеру вожака последовали собаки. Михаил Ильич, подойдя к Ваньке вплотную, протянул руку с желудями. Кабан учуял лакомство и принялся за угощение. Борзые тоже понюхали, недоуменно посмотрели на чавкающего Ваньку, покрутили озадаченно хвостами и, обежав кругом гостей, устремились всей стаей обратно к дому.
– Погладьте его, не бойтесь, – посоветовал Михаил Ильич.
Ванька с упоением хрустел желудями. Юноша нерешительно потрепал его по загривку, и кабан в ответ довольно хрюкнул.
– Не возражаешь, если в гости зайдем? – спросил Рухнов и вытащил из кармана еще горсть лакомства. Кабан завилял хвостиком. – Тогда вперед!
– Зачем в лесу каменный дом? – удивился Угаров.
– Каменный только фундамент, – постучав по стене дома, определил Михаил Ильич. – Вот какие чудеса делает простая штукатурка. Я этот фокус по Петербургу знаю. Снаружи бревна зашивают досками, штукатурят и красят. И не отличишь такой дом от каменного. Дверь, слава Богу, не заперта, входите, Денис.
Рухнов распахнул дверь, и они вошли в неширокие сени. Ванька пытался прорваться вслед за ними, и Михаил Ильич вытолкал его пинками. Добродушный зверь уходить не хотел, справедливо подозревая, что желуди еще не закончились.
Из сеней внутрь дома вели две двери. Денис распахнул правую. Глаза, только привыкшие к полумраку сеней, сначала ослепли в залитой солнцем комнате, а затем зажмурились от ужаса. Угаров рывком закрыл дверь и поспешил подпереть ее своим телом.
Рухнов испуганно повернулся к Денису:
– Что там?
– Медведь!
– Медведь?
– Может, тоже ручной? – с надеждой осведомился юноша.
– Тоже, – ответил Рухнов, отодвигая Угарова от двери. Широко распахнув, он смело шагнул внутрь. Денис осторожно заглянул и, присмотревшись внимательней, расхохотался. В центре комнаты стояло медвежье чучело, сделанное столь мастерски, что сомнений не оставалось: сейчас зверь сделает шаг вперед и раздерет незваного гостя.
Помещение напомнило трофейную – везде стояли чучела, со стен мрачно смотрели головы оленей и лосей, под потолком парили лесные птицы: фазаны, тетерева, куропатки. От шкур, которыми был застлан пол и искусно задрапированы стены, шел сильный и хорошо знакомый Денису запах. Так пахли в гардеробной шубы, когда перед зимой их доставали из сундуков, отряхивали от нафталина и оставляли проветриваться.
Мебели было немного, вся кованая: два стула, небольшой столик и кровать у стенки. Кованой была и решетка огромного, сложенного из красного кирпича камина между окнами.
– Комната князя, – пояснил Рухнов. – Когда в усадьбе царствовали Анна Михайловна с сестрой, он, по его рассказам, месяцами здесь жил. Никодим тайком от старой княгини делал настойку, а дичь бегала вокруг. Настреляют сколько надо – и устроят пир горой.
– Княгини тут нет, – заметил Угаров.
– Давайте смотреть дальше, – поторопил Михаил Ильич.
Проскочив сени, они оказались в другой половине дома, в комнате Никодима. Та служила ему и мастерской, и спальней, и кухней. Большую часть помещения занимал похожий на верстак огромный стол, весь покрытый птичьими перьями, кусочками кож, какими-то пуговками и обрывками толстой бумаги.
Заготовки чучел стояли повсюду – и на русской печке, отделявший берлогу Никодима от уютного жилища хозяина, и в красном углу, под образами, тускло освещенными негаснущей лампадой. Пол из струганых досок был заставлен бутылками, наполненными мутной жидкостью. Михаил Ильич вытащил из первой попавшейся пробку, понюхал и сунул под нос Денису:
– Настойка, о которой я рассказывал. Князь ее "Никодимовкой" называл. Двадцать трав и кореньев, а брага, из которой первач гонят, яблочная. Красота! А где же лаз в подвал? Обычно его у печки делают.
– У нашего старосты лаз со двора, – вспомнил Денис. – Схожу, проверю!
– А я в комнате князя пошуршу. Вдруг под шкурами?
Обежав дом, Денис обнаружил лестницу.
"Еще и чердак есть!" – он полез наверх. Некрашеная лестница предательски качалась, пришлось взбираться осторожно, проверяя на прочность каждую ступеньку. Чердачное окно было наглухо заколочено ржавыми гвоздями. Денис понял, что оно уже давно не открывалось.
