– Какая линейка? – Веригин решил попытаться побольше узнать сам, прежде чем его начнут пытать. Сомнений в том не было, больно угрожающе играл дубиной громила в костюме исправника. – Где княгиня? Пока не скажете, буду молчать.
– Да Бог ее знает, по тракту не проезжала, я его весь изъездил, – соврал Терлецкий. – Может, сюда вернулась?
– Нет, не возвращалась, – заверил Киросиров.
– Возвращалась, – сам не зная почему, признался генерал и прикусил себе язык. Старый дуралей, вон как у бандитов глаза загорелись.
– Расскажите поподробней, Павел Павлович, – попросил Терлецкий.
– Ничего вам, бандитам, рассказывать не буду. Убивайте сразу!
– С чего вы, Павел Павлович, нас бандитами величаете? Это вы сбежать пытались.
– Постойте, – задумчиво произнес Веригин. – Вы меня преступником считаете, а я вас? Я не сбежать, я княгиню отправился спасать. Письмо получил.
Генерал достал из-за пазухи драгоценный конверт. Терлецкий вслух прочел:
– Почему не сожгли? – поинтересовался Терлецкий.
Генерал смутился и задал встречный вопрос:
– Теперь вы рассказывайте, почему меня бандитом считали?
– Нате. – Федор Максимович сунул Веригину письмо, полученное Сочиным.
Тоннеру было очень плохо, смысл разговора иногда ускользал, да и говорить было тяжело. Но этот вопрос надо было задать немедленно:
– Павел Павлович! Ожерелье у вас?
– Ожерелье? Какое ожерелье? – переспросил Веригин и внезапно вспомнил о переданных ему на хранение бриллиантах. – Нет, оно в мундире, в потайном кармане.
– А мундир? – затаив дыхание, спросил Терлецкий.
– В комнате.
– Исправники, за мной! – Федор Максимович бросился вверх по лестнице. Уже сверху крикнул: – Комната заперта?
– Не помню, – пожал плечами генерал.
Вернулись быстро. Терлецкий печально покачивал головой, а Степан зачем-то притащил веригинский мундир.
– Украли? – только и спросил Киросиров. Злодейская интрига стала понятна и ему.
– Хорошо, что мы друг друга не перебили. – Тоннер сел. От кадки с огромным фикусом, стоявшей у изголовья оттоманки, почему-то нестерпимо воняло спиртным.
– Хитер малый, – развел руками Федор Максимович.
– Или хитра, – уточнил Тоннер.
Павел Павлович переоделся, но даже любимый мундир не вернул ему былой уверенности. Потерять вверенную ценность – все равно что утратить знамя полка. Стыд и позор!
Тоннер собрал силы для следующего вопроса:
– Письма одним почерком написаны?
Терлецкий попытался сравнить, но в графологии был не силен. Обратился к Рухнову:
– Михаил Ильич, вы, кажется, секретарем служите?
– Да, – подтвердил тот.
– Значит, в почерках разбираетесь. Гляньте-ка.
Рухнов разглядывал письма долго и внимательно; все сидели молча, ждали вердикта.
– Хотя первое по-русски написано, а второе по-французски, совпадающие в обоих алфавитах буквы схожи. Наклон одинаков, идентичны и завитки заглавных букв.
– А запах? – спросил Тоннер. – Пахнут письма одинаково?
Рухнов понюхал:
– Кажется, да!
– Это духи Элизабеты Северской, – сообщил Тоннер.
– А почерк мужской или женский? – поинтересовался Терлецкий.
Михаил Ильич ответить не успел. В трофейную ворвался Андрей Петрович Растоцкий и тотчас накинулся на урядника:
– Киросиров! Чем вы тут занимаетесь? Я немедленно еду к Мухину и требую вашей отставки!
От тихого подкаблучника такой спеси урядник не ожидал. Уставился на помещика в изумлении и захлопал глазами. Растоцкий распалялся все больше:
– Лясы здесь точите, а убийца по моему дому бегает!
