Ей не хотелось говорить. Она взглянула на Якова. Его серая мерлушковая шапка надвинута на лоб, на самые дуги резко очерченных бровей. «Если бы знала она, как хочется прижаться щекой к ее щеке! — думал Яков. — Если бы поверила, что он, Яков Шатров, ни к одной девушке никогда в жизни не относился так хорошо, с большим товарищеским уважением».
— Мне что-то холодно. Пойдем побыстрее, Яков.
Ей холодно! Кажется, последнюю рубашку Яков бы сбросил с себя, чтобы укутать, согреть Иринку!
И он пошел быстро, как только позволял ему протез.
Мечтательно глядя на молодые сосны, обсыпанные свежим снегом, Иринка говорила:
— А знаешь, Яков, вдруг я когда-нибудь напишу книгу! Ну, настоящую книгу, в переплете, с моей фамилией наверху!
— Ну, что? Очень хорошо, если так будет, — серьезно сказал Яков и решительно взял ее под руку. Иринка не противилась.
— Да я же никогда не напишу! — звонко расхохоталась она.
Яков задумчиво сказал:
— Нет, такая, как ты, может и написать. Понимаешь, как же бы тебе сказать?.. Ну, в тебе есть искорка, что ли… — Он засмеялся: — Ну вот такая искорка, что в снегу блестит.
— Такая?
Иринке не до шуток. Она начинает верить Якову.
— Нет, Яша, серьезно, напишу, думаешь?
Яков останавливается, берет руку девушки в теплой шерстяной рукавичке.
— Напишешь… — он запнулся, — и я буду очень рад за тебя, Ирина… Очень…
— Спасибо, Яша, — говорит Иринка, легонько вытягивая свою руку из руки Якова. Но взгляд Иринки, теплый, ясный и все-таки чуть лукавый, никак не может оторваться от его глаз.
В углу на печи Иринка увидела пару новых валенок. Сунула руку в один, чтобы узнать, не узок ли носок, мягко ли будет ноге, сунула в другой… и нащупала небольшой, туго набитый мешочек. «Что за чудо?» Иринка вытащила, развязала. «Так и есть, в мешочке — паренки, сушеные морковные паренки! Лиза очень их любит. Ясно — кому эти валенки!» Иринка сунула мешочек обратно в валенок.
Хорошо растянуться на теплой русской печи! Особенно, когда сходишь на речку, выполощешь в проруби белье после большой стирки. Лежа на печке, Иринка следила взглядом за матерью.
Анна Федотовна достала из шкафчика чернильницу, вырвала листок из тетрадки, уселась за стол.
«…Лизе собирается писать», — обрадовалась Иринка и, свесив голову с печи, внимательно стала вглядываться в лицо матери. Ей хотелось угадать по выражению знакомого каждой морщинкой, каждой складочкой лица, о чем она будет писать. Но мать глубоко задумалась, не отводя взгляда от чернильницы.
Это была простая школьная чернильница — квадратный пузырек, с резиновой пробкой. Горлышко перевязано тонким и прочным шнурочком. Когда Лиза начала учиться в первом классе и им разрешили писать чернилами, мать сама привязала шнурочек к чернильнице и сказала:
— Закрывай пузырек хорошо и привязывай его к ручке сумки. Смотри, не обливай тетради и платье.
Но Лиза, как впоследствии вспоминали отец и мать, в тот же день явилась домой с перепачканными руками, на платье огромное фиолетовое пятно.
Иринка угадала, что мать, задумавшись, видит сейчас маленькую Лизу в шубке с кроличьим серым воротником и в такой же шапке.
Заметив, что Иринка смотрит на нее, Анна Федотовна отвернулась и, достав платок, высморкалась.
— Опять навязался насморк…
— Мама, — начала осторожно Иринка, — ты пишешь Лизе? Напиши, чтобы она приехала! Ведь через месяц — каникулы.
Анна Федотовна вскинула на дочь строгие глаза, покачала головой:
— Нет… Я пишу тете Нюре… Вчера пришло от нее письмо… Елизавете я писать не буду. — Мать отодвинула от себя чернильницу, бумагу. — Вообще об Елизавете нам с тобой рассуждать нечего. Нас она не спрашивала, когда жизнь свою перестраивала. Пусть живет, как знает. Слышать о ней не хочу! Запомни. До чего дошла!.. Прижила где-то там ребенка, только и остается замуж выходить, благо берут еще. Ишь… благодетель какой-то нашелся!
Впервые Иринка видела мать такой негодующей и обиженной. Поседевшие волосы выбились из-под платка, щеки покрыл неровный румянец.
— Надо об учебе думать, а она… Мы с отцом надеялись — инженер из нее выйдет. Наглядеться на нее не могли, а у ней одно на уме было — замуж поскорее выскочить.
Мать, подавив подступившие рыдания, поднялась, ушла за кухонную перегородку и стала бесцельно передвигать с места на место горшки, кастрюли. Ока громко стучала посудой. Вдруг сорвалась с полки кринка, одна, другая, третья, черепки разлетелись по полу.
Иринка соскочила с печи, подбежала к матери, обняла ее за плечи, сбоку заглянула в глаза:
— Мамушка, родная моя… Успокойся. И Лизе там очень тяжело… Успокойся, мама…
Мать нерешительно прижалась к Иринке, может быть, впервые почувствовав в младшей озорной дочке взрослого человека.
Потом отстранила Иринку и, взяв веник, начала заметать глиняные черепки.
— Как хочешь, Ирина, суди меня, но писать я ей не могу — поперек сердца она у меня теперь лежит… Вовек я ей этого не забуду.
Иринка промолчала, но затем, взглянув на разрисованное морозом стекло, как бы невзначай сказала:
— Холода начались… В Москве, передавали по радио, ожидается понижение температуры.
