Как только за ней захлопнулась дверь, Агния неузнаваемо изменилась, бросилась к киоту, упала на колени и громко взмолилась Господу, обливаясь слезами. Затем, кряхтя, поднялась, вытерла ширинкой лицо и повелела вызвать келарею, мать Ираиду. Они долго шептались, потом вместе молились. Мать настоятельница тут же приказала запрячь тележку и укатила во Владимир.
Возвратилась она на второй день к вечеру. Встречали ее сестры во Христе и Ираида. Под руки повели в светелку, раздели, руки-ноги помыли, помассировали, в постель уложили. Пока сестры приносили, уносили то одно, то другое, Агния поведала, что владыка владимирский жив-здоров. Просил у нее совета: посылать ли молоденького попа в церковь Святого Гавриила. Посоветовала послать постарше, постепеннее. Больно тут монашек молодых много да белиц, как бы греха не вышло, искушение велико.
Ираида, в свою очередь, рассказала, что ячмень на косогоре убрали вокруг, по семи четвертей вышло. Акулина-белица опять провинилась — до полночи на селе задержалась. Келарея предложила:
— Может, выгнать ее, негодницу?
Матушка Агния не согласилась:
— Гнать нельзя. Куда денется? Ни кола ни двора, ни родственников. Непотребной девкой станет. О Господи, прости наши прегрешения. Наказала ее?
— А как же! Два часа молится после дневной работы.
— Мало, Ираидушка, ой как мало. Нужно бы в подвал ден на пять, на одну воду, вот дурь и сошла бы.
— Матушка, работы много. Зимой припомним...
Настоящий разговор начался, когда сестры ушли. Ираида села поближе к кровати, наклонилась к настоятельнице голова к голове.
— Как же там, матушка?
Агния про свои растрясенные чресла забыла, на локти поднялась, горячо зашептала:
— Пришла это я к отцу Тихону, бухнулась ему в ноги и во всем покаялась. Он сделал вид, что ничего не знал, не догадывался. Такой гордый! Принялся меня бранить, даже ногами топал. Кричит: «Все жадность твоя несусветная! Боялась, что государь вклад отберет!» А я в слезах твержу: «Бес попутал!» А он: «В подвал тебя за такие дела надо!» Я молю: «Спаси, отец родной! Не допусти до гибели!» А он еще пуще гневается...
Ираида прервала настоятельницу:
— Чего ж он злобствовал? Ежели начнут всех трясти, ему не меньше нашего достанется! Память ему отшибло; что ль?
— Все он помнит. Надоело мне его слушать, встала я с пола да и напомнила ему, как он пять годов назад мне грехи отпускал. А потом от меня двух поросят да три воза хлеба принял. Сразу успокоился, за стол посадил, квасом угостил. Начал про брата Таисии выспрашивать. Я все, что знала, выложила. Он заметно повеселел, когда узнал, что Афанаска государевой опалы опасался за царевича Дмитрия. Мне настоечки принес. Начал про Таиску расспрашивать. Я от него ничего не утаила, только о государевом грехе умолчала, язык не повернулся. Да, видать, он сам догадался. А потом, как сказала, что тот сотник стрелецкий будто бы Кудеяром стал, он опять на меня зашумел, начал мою безмозглость поносить. Сказал, что про Кудеяра ничего не слышал. А в конце беседы такой совет дал: встретить Афоньку, ублажать всячески, а потом схимницу показать. Тем временем его, Тихона, вызвать. Ежели начнет Афоня сомневаться, он сам с ним побеседует и все обойдется.
Опять Ираида перебила:
— А может, к тому времени она преставится.
— Сказала я ему это. Он пуще прежнего на меня напустился. Тут такое, говорит, подымется! Владыка вмешаться может! Наказал кормить как следует да и лекаря привести. Во какие дела, Ираидушка! Пошли ему рыбки хорошей да окорочка копченого. Да не жадуй!
Боярского сына, жильца Игната Нарышкина, почему-то жаловал государь. Таскал за собой, ездил в его угодья на соколиную охоту. Во время походов на Казань назначил его в царский полк и держал при себе. Нарышкин был лет на десять старше государя, но старался казаться ему ровесником, охотно участвовал в злых выходках царя.
После победы над Казанью государь вдруг охладел к Нарышкину. А тот не выпячивался. Все поставы аккуратно исполнял. Государь в Кремле, он тоже там, где-нибудь в задних покоях. Государь уходит в поход, Игнатий уезжает в поместье.
А в день Мироносицы, что выпал на 22 июля, как нарочно попался царю на глаза. Тот обрадовался:
— А, воевода Нарышкин! Ты никак от меня хоронишься? — И вымолвил: — Вот его и пошлем головой Кудеяра ловить. Поймаешь татя, награжу.
Государь ушел, а Нарышкин в Разрядном приказе грамоту получил на три сотни воев из Тульского ополчения, а из Разбойного — Мирона Бляхина с молодцами.
