Афанасий промычал что-то нечленораздельное.
— Ну и ладно. Иди, дочь моя, отдыхай.
Однако отдыхать Таисии не пришлось. В этот же день к вечеру Агния позвала ее с Настей в часовенку и торжественно объявила, что налагает на них годовую епитимью: ежедневно убирать кельи стариц, вместо послеобеденного сна молиться в часовенке, а после работы вновь приходить в часовню и делать по две сотни земных поклонов. Питание как во время поста — сухой хлеб и вода. Таисия смиренно приняла наказание, подошла под благословение и поцеловала руку игуменьи. Настя повторила все, но без воодушевления, а в келье ворчала:
— Забыла мать настоятельница, что ты боярской крови и все-таки княгиня.
— Замолчи! — оборвала ее Таисия. — Смотри еще где не сболтни. Помни, я инокиня, шесть лет носившая схиму..
— А тогда за что епитимья? — не сдавалась Настя. — За какие грехи? На меня — за дело, а на тебя?
Надо полагать, что к такой же мысли пришла и настоятельница.
Однажды, когда они клали земные поклоны, в часовенку зашла Агния, помолилась с ними вместе, а потом спросила:
— Помнится, ты рукодельницей была?
Таисия ответила низким поклоном.
— Так вот с завтрашнего дня пойдешь в рукодельную. Скажешь старице, я прислала.
Таисия тихо спросила:
— А подруга моя? Матушка, прости и ее великодушно.
Агния сердито поглядела на Настеньку:
— Иголку-то в руках умеет держать? Ладно уж, пусть и она. Да еще — молиться после обеда и вечером можете у себя в келье. К еде прибавку получите, а то падать начнете.
Много ли надо человеку? Настя радовалась, и Таисия повеселела.
К зиме их положение еще больше улучшилось. Мать Агния начала прихварывать и приказала Таисии помогать келарье Ираиде как в былые времена.
Все было бы хорошо, но перед Крещением отец владыка сообщил, что сам лично хочет исповедовать бывшую схимницу. Больше всех испугалась Агния. Несмотря на свою болезнь, поехала к своему советчику — отцу Тихону во Владимир, прихватив с собой и Таисию. Тихон беседовал с Таисией, делал намеки разные, приводил примеры из Священного Писания о том, что иная ложь идет во спасение. Под конец прямо сказал:
— ...А ежели тебе соврать придется, грех беру на себя. Прости, Господи, мои прегрешения! Запомни, дочь моя, нашу беседу оставь про себя, в сердце своем.
Таисия отцу Тихону ничего не сказала, а когда возвращались в Суздаль и Агния начала повторять наставления Тихона, Таисия ответила:
— Матушка, ты уж прости меня, но владыке врать не буду.
Ахнула Агния, ругаться принялась, сказала, что сейчас же вернутся во Владимир, Таисия успокоила ее:
— Возвращаться не надо. Я помню все, что отец Тихон сказал. И повторю тебе твои же слова, матушка: давай молиться Всевышнему, чтобы Он наставил нас на путь истинный.
Слова были правильные, но они не успокоили, а испугали мать Агнию. Приехав из Владимира, она заболела пуще прежнего.
Вот пришел назначенный день исповеди. Архиерей приехал в монастырь, отслужил молебен в церкви, благословил всех присутствующих и отправился к больной игуменье. Таисия в церкви не была, находилась около Агнии. Она впервые увидела архиерея так близко, он сидел около постели больной. Было ему лет сорок, русая окладистая борода и усы аккуратно подстрижены. В ясных глазах отражались огоньки свечей так же, как и на золотом кресте, висящем на шее, и при малейшем движении скользившем по бархату рясы. Как только Таисия увидела, что архиерей молодой, страх у нее прошел и она поверила, что все обойдется благополучно.
Наконец он встал и сказал игуменье, что после беседы с инокиней придет попрощаться с ней.
И вот мать Ираида проводила архиерея и Таисию в соседнюю горницу, оставила их одних.
Он прошел в передний угол и опустился на скамью. Наверное, заметив, как волнуется инокиня, предложил ей подойти и сесть напротив. Таисия подошла, но осталась стоять, сказав:
— Спаси тебя Бог, отче. Я постою.
Архиерей, окинув ее взглядом, начал задавать вопросы, расспрашивать о семье, об отце, о жизни в селе царя, в Тонинском. И вдруг:
— ...Ты из-за государева греха пошла в монастырь?
Таисия почувствовала, как ослабели ноги, но нашла в себе силу молча пристально посмотреть на архиерея. Взгляды их встретились, тот первый опустил глаза и, помолчав немного, принялся расспрашивать о монастыре: не обижал ли кто, не толкал ли на грех? И опять неожиданно:
— Почему приняла такую тяжкую схиму?
Их глаза встретились. Она вновь промолчала, а он вопрос не повторил, началась обычная исповедь:
— Были ли греховные помыслы?
— Грешна, отче.
— Предавалась ли чревоугодию?
— Грешна, отче.
— Не нарушала ли обет благочестия?
— И в этом грешна.
— Раскаиваешься ли, дочь моя, во всех грехах своих, явных и тайных, вольных или невольных?
Таисия упала на колени:
— Раскаиваюсь, отче! Горько раскаиваюсь. Пока жива буду, стану молить Господа, чтобы Он простил мои прегрешения!
Архиерей поднял с пола Таисию.
Дальше беседа пошла на убыль. Спросил о хозяйстве монастырском, откуда у нее рачительность такая. Потом он встал, благословил ее и наставительно сказал:
