До Бронич дорога была тяжелая, не накатанная, переметенная. А далее полегче, и лошади пошли веселей. Сургун сидел рядом с Юршей и все кряхтел да покашливал. Но тот, занятый невеселыми мыслями, долго не обращал на него внимания. Потом спросил:
— Ты чего? Сидеть неудобно?
— Да нет. Спросить дозволь?
— Спрашивай.
— Что за люди ночью приехали?
— Знакомые... Соседи помещики.
— Помещики, это ладно... А ты их хорошо знаешь?
— Встречался, неопределенно протянул Юрша. - Чем они тебе пе поправились?
— Померещилось мне, что одного из них, того, маленького, я видел, и не раз.
— Вон что! И где же ты его видел?
— Спрашиваешь, где видел его? Ведь я по лесам бортничаю. Со всякими людьми ладить приходится, наше дело такое. Этот человек может плохое совершить, а ты его без присмотра оставил.
— Спаси Бог тебя. Благодарствую за добрый совет. Но хуже того уже сделать нельзя, что эти знакомцы мне содеяли.
Остановились в указанном Сургуном лесочке. Юрша с Акимом с утра до позднего вечера прыгали вокруг возка, снег мяли, отогревались. По очереди водили коней в овражек к роднику. В полдень Сургун принес чугунок горячих щей да жбан меда. Дивился, почему из дворца весточки нет, он еще вчера Насте сообщил, что ждать будут. Потом ушел, обещав к вечеру вернуться.
Мороз крепчал, коней накрыли попонами, под ноги им лапника настелили. Около возка о многом передумали, переговорили. Аким твердил, что нужно готовиться к худшему. Наверняка по монастырям, по скитам пошел слух: какие-то люди ищут старшего сына великого князя московского. Найдутся и такие, которые донесут в Разбойный приказ.
— Прежде всего возьмутся за тебя, — строил предположения Аким. — Потом обо мне вспомнят. Ты уж не сетуй на меня, я сказал Агафье, чтоб все сбережения и рухлядишку кое-какую отнесла верным людям.
— Кому? — поинтересовался Юрша.
— Кому, как не Акулине-вдовушке? Вернее ее в слободе никого нет.
Тяжелым укором легло на сердце Юрши упоминание об Акулине. Уж после ранения много раз бывал он в Москве, а ни разу к ней не заглянул. Догадывался, что Аким и Агафья носили ей подарки от его имени...
— ...Может, и нам, Юрий Василич, загодя в сторону отойти? Можно к Кудеяру податься, должен принять, сам виноват. А может, лучше в Литву. Я видел, как ты сучки рубил, рука силу не потеряла. На хлеб ратным трудом заработаем. А? Чего молчишь? Решай, сейчас самое время.
— Нет, отец, трусом никогда не был и не буду. Бежать — значит числить себя виноватым. А я ни в чем не виноват! Другое дело, ежели увижу злой умысел... — И шепотом закончил: — государя.
— Гляди, тебе виднее, — сокрушенно согласился Аким. — Может случиться, что поздно станет.
— Будем надеяться на Всевышнего.
— Деды говаривали: на Бога надейся, а сам не плошай. А я все-таки Агафье сказал, чтобы она себе и дочке котомки приготовила на всякий случай. Ежели с нами случится что, наш дом разнесут - теперь так. Посоветовал ей загодя в Кириллов идти, к братьям.
Юрша такую предусмотрительность не одобрил, Аким остался при своем мнении.
Из лесочка, в котором они прятались, если обойти по пояс в снегу чапыжник, можно увидеть угол частокола боярского двора, а на другом берегу заснеженной Яузы — избы села Тонинского. Оттуда неслась девичья песня. Был первый день сырной седмицы-масленицы, девушки на краю деревни наряжали большую соломенную бабу — масленицу, которую сожгут в прощеное воскресенье. Когда начало темнеть, песни затихли. Пришел пасечник и сказал, что придется, видать, и завтра посидеть тут. Аким ворчал:
— Погода на мороз. Померзнем мы тут.
— В таких тулупах живыми останетесь. Вот коней водить придется, а то на ноги сядут.
На пути к Москве, куда подались на ночевку, Аким спросил:
— А вдруг боярышню уговоришь, что в таком разе делать станем?
— Все расскажу как есть, пусть сама решает.
— Она возьмет и решит покаяться брату Афанасию. Что тогда? Пожалуй, тотчас схватят.
Юрша промолчал.
На следующее утро на месте ожидания остался Аким. Он подрубил лапник под ноги лошадям, накрыл их попонами да вотолами. А Юрша ушел на опушку и наблюдал за Тонинским. В лучах восходящего солнца сверкал снег, в воздухе искрились кристаллики льда, рождающиеся в застывшем воздухе. А кругом елочки, как рынды на царском выходе, в белых собольих шубах.
На Яузу перед дворцом высыпала дворня, а мужики из деревни начали сгребать снег, видать, готовили место для кулачного боя. На берегу сбивали помост, значит, кулачки будет смотреть сам государь. А он, Юрша, старший брат царя, вроде как тать в лесу прячется. И горько и обидио.
За думами не заметил, как рядом оказался Сургун.
— Юрий Васильевич, там моя внучка в кибитке ждет.
Хоть снег и по пояс, Юрша побежал и вмиг очутился у кибитки. Настя, закутанная платком, в шубе, показалась куколкой.— Здравствуй, Настенька! А что боярышня?
— Здравствуй долгие годы, Юрий Васильевич. Боярышня Таисия Прокофьевна меня прислала за своим словом.
— Слушаю. — Юрша, почувствовав, как слабеют ноги, присел рядом с ней.
