— Значит, стрелять надо в стены хат. Ставь своих людей на часовенку, на крыши близлежащих изб, городи из прилавков гуляй-город. Фокей, беги к пушкарям, пусть разжигают горна. Будем бить калеными ядрами. А я еще раз объеду детинец, слабину в нем надо найти.
Вскоре открыли огонь две пушки. Раскаленные ядра и огненные стрелы вызвали в детинце пожары. Дым оттуда начал валить все сильнее и гуще, пушка осажденных смолкла.
Атаманы готовились к новому приступу, но ни они, ни ватажники большого рвения не проявляли. Юрша с осмотра вернулся пасмурным. Гурьян с беспокойством спросил:
— Плохо дело, да? Приступиться негде?
— Слабые места есть, но не в том дело. Твои люди потеряли надежду на большую поживу. Посмотрели на бедные посады и не верят, что Лебедянь богатый город.
— Заметил то и я. Но ничего, плетьми погоним!
— В таком деле плети плохие помощники! Я решил так. Мы горожан напугали, а теперь сам пойду на переговоры. Может, откуп возьмем. Ребята не всех пленников подушили? Их обменяем на наших. Узнай, есть ли среди полонян именитые.
— Не выйдет, князь. Пристрелят тебя, и все.
— Могут пристрелить, ежели дураки. Но попытка не пытка. А на всякий случай помни: убьют меня, жги посады и детинец. Большой пожар разгорится, им не до защиты будет. А ты тем временем из пушек бей по воротам. Ворота у них слабые...
Гурьян слушал не перебивая. Потом горестно сказал:
— Плохо, Юрий Васильич. Разуверился ты в нашем деле, теперь со смертью играешь. Скажи, что тебе не по душе, исправить в нашей силе.
— Жив останусь, будем исправлять. Сам ты говорил: Кудеяр должен свое слово держать. А сейчас давай крикунов каких поголосистей.
Юрша хотел ехать один, но Фокей увязался за ним. Теперь они ехали вдвоем, стремя в стремя. Фокей глядел то на Юршу, то внимательно присматривался к приближающемуся частоколу. Он весь напрягся, готовый в любую секунду в случае опасности закрыть своим телом князя. Сзади них крикуны старались вовсю, предупреждая, что стрелять нельзя, посланцы для переговоров едут.
Юрша и Фокей были безоружны, несмотря на холодный ветер, полушубки распахнуты — пусть видят, что едут без доспехов. Двигались тихим шагом, сдерживая коней. Минули расстояние полета стрелы, проехали еще сажен десять и остановились. Юрша взмахнул рукой, крикуны замолкли. Он зычно гаркнул:
— Хочу говорить с воеводой!
С высоты частокола насмешливо спросили:
— Кто ты такой, горластый?
— Кудеяров воевода. Мои войска обложили вас. Выходи, воевода Потап, буду говорить с тобой.
За частоколом рядом с пушкой появился высокий вой, снял шишак и негромко сказал:
— Я это. Чего тебе?
— Зачем нам горло драть, воевода? Спускайся к воротам и мне дозволь подойти.
— Ишь чего захотел! Смерть на тебя любуется. Жить тебе осталось всего ничего.
— Знаю, что под пушкой стою, да на твой разум надеюсь. За нами с тобой сотни жизней, так что поговорить есть о чем.
— Ладно уж, иду.
Юрша сошел с коня, отдал поводья Фокею. Ворота приотворились, вышли трое, среди них Потап. Остановились, воевода оглядел Юршу и сказал:
— Смел ты, не знаю, как тебя звать-величать. Не боишься, что возьмем тебя заложником?
— Видишь, не боюсь. Давай о деле.
— Говори.
— В твоем детинце избы стоят впритык. Мы часок постреляли, а ты до сих пор пожар потушить не можешь. А если до ночи и всю ночь стрелять будем, зажаришься, как на костре!
— Пугаешь, тать?!
— Не ругайся, воевода. Чего тебя пугать, ты сам все видишь. Завтра к утру на месте Лебедяни останется одно пожарище. Знаю, ты воевать можешь. Моих людей поляжет больше, чем твоих. Но на моей стороне сила. Это ты знаешь.
— Хватит! Чего хочешь?
— Немного хочу. В подвалах твоих десятка два кудеяровцев. Отпусти их, я отпущу десятка три твоих людишек. Среди них сотник, гость московский, два купца посадских...
— И все?
— Нет, не все. Еще дашь выкуп в полтысячу ефимок. А я обещаю не жечь посады и детинец.
— Обменять людей согласен. Сотню ефимок дам. Тебе не жечь, не грабить посада и не обижать там стариков и детей.
— Хватит ладиться, воевода. Мои люди обозлены, ими нелегко управлять. Чтобы ублажить, по ефимке на брата нужно дать. Бой тебе во много дороже обойдется.
— Триста, — не сдавался Потап.
— Пустой разговор. С меньшим я возвращаться не могу. Сказано: по ефимке на брата.
Потап выругался.
— А... Ничего не поделаешь, согласен. Деньги собирать надо. Завтра поутру вышлю.
— Не пойдет! Людей и деньги ждем до вечера. Не получим — зажжем посады. Уговор выполнишь — утром снимаем осаду. И станем жить в мире.
— Это как же в мире?
— Мы вас не трогаем, вы нас. Как до тебя было, пока ты воеводой не стал.
Воевода посоветовался с сопровождавшими его ратниками.
— Ладно. Будь по-твоему. А напоследок скажи, как величать тебя. Может, встретимся еще когда.
По сигналу Юрши Фокей подвел лошадей. Садясь в седло, он ответил:
— Не дай Бог, воевода Потап, встретиться нам сызнова. Имя мое ты слышал — прозывают меня Кудеяром. Да не забывай, что до вечера меньше двух часов осталось.
Юрша удалился рысью. Один из спутников воеводы предложил:
— Может, крикнуть, чтобы пальнули?
Потап молча взглянул на него и пошел к воротам.
